|
— Спасибо господину за то, что он щадит мои чувства, — промолвила Пегги. Я улыбнулся. Она благодарила меня за то, что я не стал допытываться, чей ошейник ей так хотелось бы носить. — Выбрось ее из головы, господин, — сказала девушка. — На рынках продается много красивых женщин. Купи себе женщину, надень на нее ошейник и с помощью плети внуши ей, кому она принадлежит. Сделай ее своей. Я молча смотрел в низкий потолок. — Она кажется тебе особенной потому, что происходит с Земли, или потому, что ты знал ее там? — Не знаю, — признался я. — Почему же ты не можешь забыть ее? Почему она тебя так волнует? — Не знаю, — повторил я. — Но ведь на Горе тысячи девушек с Земли, которые носят ошейники. — Верно, — согласился я, — так оно и есть. — Так что же тогда в ней особенного? — Если б я знал! — Представь себе толстую каменную стену в восемь футов высотой и в сто футов длиной и сотню прекрасных обнаженных девушек, прикованных цепями к этой стене. Разумеется, это стена рынка. В компании работорговца ты осматриваешь выставленных на продажу рабынь, причем каждая из них становится перед тобой на колени и просит купить ее. Одной из них оказывается девушка по имени Беверли, но никогда раньше ты ее не видел. Купил бы ты именно ее? Я поднял на Пегги глаза. — Кого из этой сотни женщин выбрал бы ты для себя? Кого ты приказал бы отвязать от стены? На чьей шее замкнул бы ты ошейник, чьи запястья сковал бы браслетами своих кандалов? Кого из них ты отвел бы в свой дом как рабыню? — Ту, которую назвали Беверли, — ответил я. — В таком случае, — промолвила Пегги, подавшись назад, — боюсь, что она и есть самая подходящая тебе рабыня для наслаждений. — Она слишком утонченная, чтобы быть рабыней, — сказал я. — Далее если это то, чего она хочет больше всего в самой глубине души? — спросила Пегги. — Конечно, — буркнул я. — Но что, если она рабыня, истинная рабыня по своей природе? — Это не имеет значения. — Но ты ведь признаешь, что женщины Гора могут быть рабынями, и относишься к ним соответственно. — Безусловно, — ответил я, глядя на Пегги, и она покраснела. Вот уж к кому я относился именно как к рабыне! — Так чем же тогда та женщина отличается от них? — спросила Пегги с робкой улыбкой. — Тем, что она другая! — отрезал я. — И ты не допускаешь ни малейшей возможности того, что на самом деле она такая же, как все? — Нет! Не допускаю! — Почему? — спросила Пегги. — Тогда она была бы всего лишь рабыней, — сердито сказал я. — Но если она по сути своей и является рабыней? Если это именно то, о чем она мечтает и к чему стремится? — Это не имеет значения! — проворчал я. — Неужели природа женщины, ее чувства, ее стремления действительно не имеют для тебя значения? Я промолчал. |
