|
Печатку он снял, вместо нее надел на средний палец правой руки золотое кольцо. Портфель при нем был новенький, блестевший медью и отполированной кожей. Все его коллеги имели свой подход к работе: одни были агрессивны, другие отличались циничной прямотой, некоторые вели себя задиристо, пытались нагнать страх; кто-то выказывал силу и враждебность, как боксер на ринге, иные изображали безликих аппаратчиков, бесстрастно исполняющих инструкции, — но Лоример был не таков. Он стремился исключить любой намек на угрозу. Он вырядился так, чтобы своим видом — намеренно, продуманно — внушать доверие. Это была дорогая одежда, но она не должна была выглядеть опасной для людей, подобных Эдмунду или Ринтаулу, — либо напоминать о существовании чуждого мира, иных слоев общества, от которых исходила бы враждебность или обещание кары, — теоретически, они вообще не должны были заметить, как он одет. Таков, собственно, и был задуманный эффект подобного переодевания, а также основной принцип его личного и частного профессионального метода. Никто не подозревал о таком подходе Лоримера к делу (коллеги никогда не обсуждали свои методы и не делились опытом — это не было принято), а Хогга интересовали только результаты, ему было все равно, как именно достигнут успех.
Последовали теплые рукопожатия; Ринтаул оказался улыбчивым, бодрым, оживленным и компанейским, а Эдмунд держался более отстраненно и осторожно. Все заказали кофе, секретарше Присцилле было приказано на этот раз использовать кофеварку — никакого растворимого («Почувствуйте разницу»), — и Лоример принялся извиняться, обвиняя во всем чудовищные пробки на дорогах. Некоторое время, пока варился и сервировался кофе, они толковали на эту тему, а заодно детально обсуждали достоинства альтернативных маршрутов до Ист-Энда и из него. — Дино живет в Эппинг-Форест, — сказал Ринтаул, указывая большим пальцем на товарища. — Смертоубийство, правда, Дино? Жуткие пробки. — Ринтаул находился в постоянном движении, будто никак не мог решить, какую позу удобнее принять, и потому пробовал их все. Лицевые мускулы были столь же подвижны, заметил Лоример: непонятно, собирается он улыбнуться или надуть губы, нахмуриться или выразить удивление? — Шоссе М-11, да? Тоннель Блэкуолл? — спросил Лоример. — Наверное, чертовски достает. Каждый день — туда и обратно? — Да, настоящий кошмар, — неохотно согласился Эдмунд, недовольно мотнув головой. Это был более резкий, медлительный, неповоротливый человек; заметно было, что в офисе он чувствует себя не вполне в своей тарелке. Из шикарных манжет тонкой полосатой рубашки неуклюже торчали широкие волосатые запястья; эспаньолка выглядела неопрятно, кожа вокруг нее была плохо выбрита, как будто он и отпустил ее лишь для виду, а отнюдь не из подлинного пристрастия к бородам. — Что ж, — сказал Лоример, закругляя тему дорожного движения, — и все это пышный жизни карнавал. — В ответ раздались вежливые смешки. Лоример огрублял гласные, будто ругался, и в его произношении слышался намек на твердый приступ. Щелк, щелк — он раскрыл портфель. — Ну, господа, теперь поговорим о пожаре в «Федора-Палас»? Скептицизм мешался с сожалениями (это был самый крупный на нынешний момент заказ фирмы), раздавались ритуальные проклятия настоящему сволочному, свинскому невезению, которое так часто сопутствует всем, кто занят строительным делом. («Поди-ка отыщи хороших водопроводчиков, — жаловался Эдмунд с неподдельной злостью и негодованием. — Их нет, они просто вымерли. Нигде не найти».) Лоример слушал, кивал, морщился, а потом сказал: — В договоре есть статья о взыскании — десять штук за неделю просрочки. Последовала пауза. Затем Эдмунд, чуть поспешно и слегка вызывающе, заявил: — Мы успевали к сроку. |
