Лошадь, качая башкой, покорно прошла мимо огромного каменного устоя — словно мимо утёса. С одной стороны устой был закруглён, с другой стороны имел скошенный выступ ледореза, похожий на капонир. Наверху грохотало и клацало. От моста открывался вид на камский створ до Мотовилихи. Белая плоскость льда была усыпана чёрными точками: люди покидали Пермь.

— Катюша, приготовь револьвер, — негромко попросил Михаил.

Беженцы ехали на санях и шли пешком, поодиночке и группами. На кошёвку Михаила и Кати никто не обратил внимания. Судя по всему, бегство началось уже давно: снег на льду был грязно истоптан ногами и располосован полозьями. Справа чернели проруби с бурыми потёками по краям: здесь большевики расстреливали врагов и спихивали окровавленные тела в воду. За причалами и фабричными цехами Заимки вдоль берега, отгораживая город, тянулись стоящие в заторе эшелоны — их не пропускали на станцию.

Михаилу и Кате пришлось добраться до пассажирских пристаней, где железная дорога ныряла в тоннель, и можно было преодолеть заслон из вагонов поверху. По Обвинской улице кошёвка поднялась к Торговой и перед садом возле оперного театра свернула к нобелевской конторе. Катя смотрела на это здание с безмолвным ужасом — будто на тюрьму, где её должны казнить.

Вокруг царила суета, куда-то бежали красноармейцы, прохожие жались к стенам, на мостовой валялись сломанные доски и тряпки, в театральном саду артиллеристы устанавливали орудие. Вдали трещало и гулко бабахало. Князь Михаил вылез из кошёвки и с усилием отворил ворота в арке. Арка вела во двор конторы «Бранобеля». Михаил понимал, что сейчас совсем не время заниматься медицинскими операциями, но, возбуждённый предчувствием новой жизни, хотел поскорей убрать все препятствия на пути к свободе.

08

— Екатерина Дмитриевна, ещё пять минут, и можно начинать.

В большой квартире над конторой одна комната у Анны Бернардовны была оборудована под операционную: кушетка, шкафчики, столы, больничная белая ширма, электрический светильник. Анна Бернардовна облачилась в медицинский халат, завязанный на спине; волосы убрала под шапочку. На горелке булькал никелированный лоток, в котором кипятились инструменты.

Катя ещё не переоделась. Не смогла. Её трясло. В операционную она так и не зашла — просто в дверной проём увидела какие-то хирургические штуки в кювете и попятилась к окну. Неужели в ней, в её теле, сейчас будут ковыряться этой острой сталью?.. Неужели сейчас в ней убьют её новую жизнь?..

Анна Бернардовна появилась в двери.

— Вам надо взять себя в руки, милочка, — сказала она.

В голосе Анны Бернардовны звучало укоряющее превосходство доктора. От далёкой канонады стёкла в окнах тихо позвякивали.

Катя посмотрела в холодное и строгое лицо Анны Бернардовны. Такие лица были у «хаус мистрис» в Шерборнской школе. И Катя вдруг ощутила, как от страха и несогласия в ней просыпается душа. Конечно, Анна Бернардовна не виновата в предстоящем ужасе. А кто виноват? Сама Катя? Но она не боится будущего ребёнка!

Она не боится голода, лишений, неустроенности! И дядя Ваня ей поможет!.. Если бы рядом был папа, он не позволил бы Кате сделать то, что она собиралась сделать!.. Так кому же это нужно?

— Я всё отменяю, Анна Бернардовна! — твёрдо объявила Катя. — Простите, что побеспокоила напрасно. Я ошиблась.

— Потом будет поздно, — предупредила Анна Бернардовна.

— Не надо меня убеждать.

Катя торопливо обувалась. Так кому же нужно, чтобы она убила ребёнка? Не ей, не дяде Ване, не папе, никому. Только Михаилу.

Катя словно умылась ледяной водой — она впервые осознавала Михаила совсем иначе, нежели всегда. Кто он? Беглый аристократ, который укрывается от судьбы! Он объяснял, что стремится к свободе… Но стремился он лишь к устроенному быту, в котором есть привычная семья, тихое благополучие, безобидные увлечения… Люди яростно бьются за свободу, чтобы жадно жить полной жизнью.