— Компаньи конэц, Ханс Ыванович. Йоста йи Эмыль рэшили продать эё Рокфэллэру. Эманьил Людьвигович нэ сможэт протывостоять сэмье. У нас нэт ныкакой поддэржки от властэй. Совэты нацьонализируют наши прэдприятья, брытанцы саботыруют. На Колчака надэжда, я понымаю, напрасна?

— Увы, Колчак не союзник Нобелям, — подтвердил Викфорс. — Его армия зависит от британских поставок, а Британия — это Детердинг.

Они оба помолчали.

— Неужели наш добрый старый «Бранобель» ниоткуда не может получить помощи, Хамзат Хадиевич? Мы сорок лет снабжали нефтью всю Россию, и неужели сейчас никому не нужны? Почему такая неблагодарность?

В гостиной было тепло от голландской печи; уютно пощёлкивали часы с маятником; на комоде и буфете лежали кружевные накидки — хозяйкино рукоделье. Окна понизу заросли поблёскивающими узорами изморози.

— А я ведь надеялся, что Нобели справятся… — печально признался Ханс Иванович. — Ещё позапрошлой осенью Хагелин предлагал мне хорошее место в сбытовой конторе Ганновера… Но я же русский! Я сам строил этот городок! — Ханс Иванович указал рукой за окно. — Это дело моей жизни!..

— Йи моэй, — подтвердил Мамедов.

— Мне целый год не платили жалованья, и я жил на иждивении супруги — Анна Бернардовна имеет небольшую медицинскую практику… Но мы с ней оба верили, что всё наладится, надо лишь потерпеть… А сейчас возле моих мастерских стоят цистерны «Шелля», и вы говорите, что Нобели нас предали!

Хамзат Хадиевич отвернулся.

— Скажите, Ханс Ыванович, — наконец спросил он, — вам что-ныбудь ызвэстно о Йекатэрыне Якутовой, дочери пароходчика?

— Да, — кивнул Викфорс, и Мамедов впился в него взглядом. — Я был дружен с Дмитрием Платоновичем… Катя наблюдается у Анны Бернардовны, эта милая девушка сейчас в тягости. Очень смело по нынешним временам…

— А брат эё?..

— Отчаянный мальчик! — улыбнулся Ханс Иванович. — Он здесь, в Перми. Каким-то чудом перебрался к сестре из Нижнего Новгорода. Насколько я знаю от Анны Бернардовны, они вместе живут при затоне в Нижней Курье. Заняли там дачу самовольно. Их опекает Иван Диодорович Нерехтин, капитан, тоже друг Дмитрия Платоновича.

— Это далэко — Ныжная Курья?..

От Нобелевского городка до Нижней Курьи было семнадцать вёрст — немало, но Хамзат Хадиевич всё равно решил идти. Не для того он проделал такой огромный путь, чтобы медлить перед самой целью.

Ханс Иванович предлагал проводить его до разъезда и подождать какой-нибудь попутный поезд, но Мамедов отказался. Он вышел на ледовую дорогу по Каме и пошагал к Перми. Из снеговых брустверов кое-где торчали зелёные еловые ветви, чтобы дорогу было видно и в темноте. Стылое малиновое солнце, склоняясь к горизонту, повисло вдали прямо в створе — как фарватерный знак. Оно словно бы хотело рассмотреть Мамедова повнимательней.

Хамзат Хадиевич шёл и шёл, шёл и шёл, один в этой бесконечной зимней протяжённости реки. Впереди, чуть левее, на фоне широкого багряного заката выросли сиреневые кучевые дымы сталепушечного завода. Хамзат Хадиевич думал о Нобелях. «Предали!» — сказал о них Викфорс. Это слишком жестокие слова. Нобелям не оставалось иного пути, кроме продажи компании… Однако Викфорс тоже прав: Хамзат Хадиевич и сам ощущал, что предан. Почему?.. Причина ведь не в собственности на предприятия. Причина в том, что Нобели утратили веру в будущее. С верой можно было надеяться на победу белых в гражданской войне, на какой-нибудь внезапный поворот истории, на чудо… А без веры надо просто продавать компанию, и всё. Но вера в будущее — это суть прогресса. Нобели отреклись не от Мамедова с Викфорсом и не от компании, они отреклись от прогресса.