Дорофей решил обойти остров Средний Лемех по воложке и затаиться в протоке. «Лёвшино» и «Русло» уже изрядно задымили весь плёс, и Дорофей надеялся, что Севастьян не заметит засаду между островами. «Медведь», конечно, устремится к «Лёвшину» — и подставит борт под пушку с «Русла».

После лихой расправы с десантом «Соликамска» война казалась Дорофею потехой, хоть и смертоубийственной. Схватка с «Лёвшином» подтвердила его мнение: орудия красных безбожно мазали, а пулемёты не пробивали броню. Дорофей знал свою планиду. У него либо всё — фарт, деньги, бабы, водка, либо ничего. С «чебаками» получалось «всё», и душа у Дорофея развернулась.

Отколупнув дверку ногой, в рубку пролез пожилой матрос Перчаткин, бывший шулер. В обеих руках он держал по стакану чая в подстаканниках.

— Самовар закипел, — пояснил он. — Мария велела вам снести.

Перчаткин был таким бестолковым и безответным, что его шпыняли все, кому не лень. Ему спихивали самую бросовую работу — драить палубу, мыть посуду, стирать бельё или бегать с поручениями.

— А мне чайку? — нагло спросил штурвальный Бурмакин.

— У меня только две руки! — виновато ответил Перчаткин.

— Сгинь, — властно шевельнул бровью Дорофей.

Никита Зыбалов, командир парохода, узнал от пленных мадьяр, что у большевиков на Каме имеются два бронированных буксира. Один из них — «Медведь» — угрёб в Пермь с баржей, а другой — «Лёвшино» — ошивается где-то возле Осы. Дорофей загорелся желанием сразиться с красными и утопить их суда поодиночке, чтобы снять с Галёво угрозу новых нападений. Он легко убедил Зыбалова отправиться в боевой рейд вверх по реке. Команда «Русла» состояла из добровольцев. Мятежные «рябинники» и «чебаки» не принуждали работать на себя, как делали красные, и даже пообещали жалованье. А вот Федю Зыбалов не отпустил. Вернее, не отдал ему икону Николы Якорника.

— Мы — люди православные, — сказал он. — Мы на фронте в штыковые под хоругвями бежали. А тут такой защитник! Не отдам, и всё. Катись к псам.

И Федя застрял на «Русле». Он не мог явиться домой без образа.

— Верхняя протока до осени мелкая, — возражал Федя на план Дорофея.

— Да мы на пузе проползём, Федюнечка!

— Я как есть говорю! — рассердился Федя. — Чего вы меня убалтываете?

Но Дорофею опять выпал фарт: глубины в протоке хватило.

На первый взгляд пароходы двигались неспешно — вёрст пятнадцать в час, и в то же время это было быстро, потому что каждый миг пароход менял своё положение, стоило только отвести глаза. В проёме протоки прямо перед носом противника «Медведь» опрометчиво выехал сразу всей своей длиной: крамбол с якорем, форштевень, орудийная полубашня, надстройка с барбетами, рубка, колёсный кожух, дымовая труба, дефлекторы, другая орудийная полубашня, кормовой подзор… Пушка «Русла» звонко выстрелила.

Снаряд пробил борт «Медведя», вмяв броню, и взорвался где-то в трюме.

— А вот тебе гостинец, Севастьян! — торжествующе прорычал Дорофей. — Поучи ещё меня, как жить-то надобно!

Сделать второй выстрел «Русло» не успел — «Медведь» уже ускользнул.

— Полный пар! — крикнул Дорофей в переговорную трубу. — Митрофан, на ходовую и сразу право руля!

«Русло» двинулся из протоки на реку. Замысел Дорофея был прост и очевиден своей правильностью: подраненный «Медведь» начнёт разворот, чтобы иметь возможность манёвра против течения, а «Русло» уже выйдет на фарватер, и «Медведь» снова будет обращён к нему уязвимым бортом.