— Хитёр, — одобрил Дорофея Никита Зыбалов.

— Столько лет на реках отмотыжил — и вот он я! Отдай бинокль!

Дорофей ринулся из рубки и в двери столкнулся с Яшкой Перчаткиным.

— Дак стаканы забрать… — пробормотал тот, словно лакей в трактире.

Дорофей отпихнул его с дороги.

Всё получилось так, как Дорофей и рассчитывал. Севастьян разворачивал свой пароход, оставляя на реке изогнутый пенный след. И Дорофея колотило изнутри от возбуждения и злорадства, бинокль дрожал в его руках. Севастьян столько лет попрекал младшего брата за пьянство и буйство, за бездумную широту натуры. Столько лет семье Дорофея Севастьян был кормильцем даже больше, чем сам Дорофей. И Стешу он по стежочку тихонечко приштопал к своим застиранным порткам. Севастьян всегда был ожесточённо покорным жизни — и тусклым даже в грехе. От таких людей в народе цинга. И сейчас Дорофей отплатит братцу — утопит его посудину. А на-ка выкуси, апостол!

В бинокль Дорофей видел Севастьяна — тот выбрался из рубки и тоже смотрел на «Русло» в бинокль. А потом указал рукой куда-то вниз и на корму. Дорофей послушно сместил окуляры. На корме «Медведя» возле борта стояла Стеша. Какой-то матрос вытащил её из кубрика и держал за локоть. Ветер трепал её платок. Лицо у Стеши побелело. Она понимала: братья-капитаны делят её как добычу. Старший брат прикрылся ею, потому что хочет раздавить младшего брата, и младший с такой же ненавистью хочет раздавить старшего.

А у Дорофея душа словно лопнула. Он забыл и о победе, и о Севастьяне. Стеша — под прицелом пушки его парохода!.. И Дорофей кинулся в рубку.

— Стоп машина! — крикнул он в переговорную трубу.

— Ты чего?! — опешил Зыбалов, но Дорофей уже вылетел наружу.

Махая руками, он по трапу скатился с надстройки на палубу.

— Отставить! — заорал он артиллеристам.

Он попытался выхватить снаряд у заряжающего.

— Взбесился, что ли? — отбрыкиваясь, в ответ заорал артиллерист.

Расталкивая канониров, Дорофей набросился на орудие, лихорадочно дёргая за рукоять затвора, затем вцепился в станок, пытаясь повернуть пушку. Артиллеристы схватили его за плечи, и он, не раздумывая, ударил кого-то в лицо. Его тоже ударили, потом ещё раз, потом отодрали от орудия и швырнули на палубу. Фуражка Дорофея покатилась к фальшборту. Но дюжего капитана не так легко было утихомирить. Дорофей вскочил, сжимая кулаки, — кудлатый, рослый и дикий, и тогда артиллеристы начали бить его всерьёз — беспощадно и злобно; они снова повалили Дорофея и принялись пинать, чтобы не мешал.

— Господи, помилуй! — в рубке прошептал Федя Панафидин. Он всё видел в окно.

— Вот ведь вражина-то! — изумлённо сказал рядом Зыбалов.

Дорофей корчился на палубе и кашлял: изуродованное лицо его залило кровью, ему сломали рёбра и руку. А пушка стреляла по «Медведю».

Это было уничтожение прямой наводкой. С такого расстояния не спасала никакая броня. Один снаряд контузил носовую полубашню «Медведя», и та замолкла, подняв ствол. Другой снаряд разворотил колёсный кожух — из-под обноса поплыли щепки от плиц. Несколько снарядов продырявили борт, выгнув стальные листы бронепояса. Пробитая труба чадила боком. Наконец снаряд взорвался прямо в рубке — развалил её и перекосил, будто утлый короб из бересты. Окутанный тучей пара и гари, «Медведь» был безнадёжно мёртв: рулевого управления нет, левое колесо повреждено, капитан убит, и в трюм через пробоины хлещет вода. Накренившись, «Медведь» бессильно плыл по течению — полуразрушенный, дымящийся, уродливый ворох железа. Еловые берега, будто контуженные канонадой, тихо гудели угасающим эхом.

— Никита, снаряды кончились! — крикнули от пушки Зыбалову.