Не мог, а ведь… какая, собственно, разница для всего Шерера? Миллионы вздохов в каждое мгновение его существования; миллионы очередных вздохов каждого живого существа… Еще один, еще два, даже сто или тысяча — какая разница? И тем не менее она была. Пятидесятилетний король разбойников коснулся того, чего не мог заметить его столетний отец, смотревший на ряды миров и времен, а именно — конца. Княжна Риолата Ридарета увидела в глазах умирающей женщины в точности то же самое, что Глорм ощутил на слух, — конец, краткий миг, когда свершалось необратимое. Любой, кто стоял на этой границе и по-настоящему ее видевший, испытывал чувство полной беспомощности. Все можно было исправить или предотвратить, повторить — но только не пересечь границу в обратную сторону.
Глорм услышал последний вздох Эниты, вернее — не услышал следующего. Так что, может быть, в сущности, он услышал именно тот вздох, которого не хватило, не было? Можно ли услышать неизданный вздох? Тишину. То, чего, собственно, нет, поскольку оно означает всего лишь отсутствие звука.
В большой сухой и светлой комнате, по-королевски обогреваемой дровами, за которые громбелардский богач платил дороже, чем за рулон шелка где-нибудь еще, в комнате, где пахло подогретым вином и горячим бульоном, стало ясно, что машина навсегда останется машиной. Она может ненадолго остановиться, но только тогда, когда вынесет очередные ворота, и у нее нет никакой цели. Но живые и чувствующие существа все же ведут себя иначе, ибо иногда останавливаются именно затем — и низачем больше — чтобы что-то заметить, чему-то порадоваться, а о чем-то еще не забыть…
Глорм сидел рядом с маленькой лучницей, опершись локтями о колени, и разглядывал пальцы своих больших рук. Он потирал большими пальцами то об указательные, то о средние, словно проверяя, сохранили ли они чувствительность, рассматривал сходящиеся и расходящиеся на ладони линии. Он находился совершенно один в большой и теплой комнате, хотя еще мгновение назад их было здесь двое. Не видимый никем, повинуясь не вполне разумному и даже слегка жутковатому порыву, он внезапно наклонился, поднял пушистую, прекрасно выделанную шкуру, накрывавшую дартанку-воина, и лег рядом с истощенным телом, ибо решил дать ему немного тепла, которым оно уже не могло обеспечить себя само. Подложив руку под теплую голову, он позволил ей лечь на плечо, то место, которое любили все женщины мира… а может, только те женщины, которых он знал? Самое безопасное место, теплое, мягкое, и вместе с тем мускулистое, излучающее мужскую силу. Он лежал, глядя в потолок и глубоко дыша за двоих, в такт другому, несуществующему, неслышимому дыханию, ритм которого хорошо знал; он лежал и обнимал хрупкое тело, желая всей душой, чтобы еще какое-то время Эните было тепло. Утомленный многодневным бодрствованием, он повернул голову, глядя в темный угол комнаты, и подумал о том, что, может быть, снова придет его Каренира… Но она не пришла. В углу не оказалось ничего, кроме тени.
И тем не менее ему хотелось с ней поговорить.
— Я снова не оправдал надежд? — спросил он, понизив голос, чтобы не разбудить тихую Лучку. — Знаю, Кара… Но так оно, похоже, всегда и будет. Может быть, ты прислала мне Эниту, чтобы я что-то заметил, что-то успел, чему-то наконец научился… Вот почему ты улыбнулась тогда, в подвале, когда я чистил оружие. Ты хотела, чтобы я правильно ответил на вопрос. А я снова не успел, ничему не научился и ответил глупо. В третий раз ты уже наверняка не придешь… Что ж, не приходи больше. Я уже сам не верю, что отвечу тебе так, как надо.
Он снова повернулся лицом к потолку, полежал еще немного, а потом осторожно опустил неподвижную женскую голову на обшитую чистым полотном подушку.
Семь дней и восемь ночей неравный длился бой,
Он готов был сражаться с мечом в руках, а смерть подкрадывалась. |