Ирен получила должность подгонщицы первой категории, и на седьмом этаже магазина на улице Риволи каждый день ее ждала гора подолов, лацканов, подгонка по размеру, приталивание, пришивание плечиков, она работала по сорок часов в неделю с понедельника по субботу в полной тишине – разговаривать в ателье запрещено, – оплата была низкая, и даже со сверхурочными и пособиями она еле сводила концы с концами. Через дорогу видны были черные стены музея, а в одном из окон – силуэт загадочной статуи, ей хотелось бы туда сходить и рассмотреть скульптуру поближе, но, похоже, музей опустел и закрылся из-за войны, и это было плохо для магазина, потому что народу стало меньше; когда-то десятки людей заходили в музей и спрашивали, где отдел игрушек или постельного белья.

Однажды вечером, спустившись на станцию метро «Сен-Поль», в поезде, идущем в обратную сторону, Ирен заметила Жоржа, который сидел спиной к ней в вагоне первого класса и читал газету, она была уверена, что это он, – у кого еще в наши дни могут быть набриолиненные волосы? Она вздрогнула, постучала в окно, пытаясь привлечь его внимание, крикнула: «Жорж! Жорж!..» – но мужчина, читающий «Лё пти паризьен», не услышал, и поезд уехал.

После ухода Ирен у Мадлен остались недошитые платья – она могла бы поднапрячься и закончить их, это помогло бы скоротать время, учили же ее шитью в санатории, но эта мысль даже не пришла ей в голову. В один прекрасный вечер она сложила недоделанную одежду у входной двери, а затем выбросила в мусорный контейнер, оставив два простых черных платья, одно из которых стало великовато. У нее пропали все желания. То ли отсутствие Ирен, то ли подлая тишина в доме, а может, скорбь, овладевшая ею исподтишка, рождали странное ощущение, что она потеряла часть себя где-то там, на северном побережье, и хотя ангел-хранитель велел ей встряхнуться, не поддаваться унынию, она часами бессильно лежала в кресле или в саду с невидимым грузом на плечах и ждала, сама не зная чего, думала о своем Шарле, который ее покинул, говорила себе, что он не умер и нужно надеяться, а через мгновение горько оплакивала пропавшего мужа. Даниэль смотрел, как мать погружается во мрак, и не знал, чем помочь. Слова были бесполезны. Он брал ее за руку, они сидели рядом, и боль соединяла их, как замешанный на печали цемент.

* * *

Сложности возникли, когда Арлену приняли на дополнительные курсы лицея Виктора Гюго в Кретее, государственной школе для девочек, где готовили к аттестату. Следовало купить школьную форму, ранец, стопку учебников и тетрадей и то же самое для Одетты, которую взяли в школу Удино в Жуанвиле. У Ирен не было денег, и она не хотела снова просить их у Вивиан. Однажды вечером, после изнурительных поисков работы – она пешком дошла до студии в Эпине, только чтобы услышать, что мест нет, – Ирен обнаружила на кухонном столе четыре бланка суда первой инстанции города Венсена, Директриса курсов дала мне совет по нашей ситуации, объяснила Арлена, ты должна заполнить формуляры, отправить их в суд вместе с семейной книжкой и подписать заявление; у нас есть письмо о смерти папы от Министерства национальной обороны и войны, так что суд одобрит государственную опеку, и все школьные расходы возьмет на себя государство.

– И не подумаю заполнять эти бумаги, твой отец жив и скоро вернется!

Следующие три года Ирен и Арлена постоянно ссорились на этой почве, Вивиан пыталась их разнять, а поскольку она не страдала избытком дипломатичности, ее посредничество всегда заканчивалось спорами и хлопаньем дверьми, и в конце концов она отказалась затрагивать эту взрывоопасную тему. Но давала Арлене деньги на школьные принадлежности. Мадам Обер, директриса курсов, дважды тщетно пыталась встретиться с Ирен, которая отказывалась приходить в школу под тем предлогом, что работает без перерыва, и директриса решила сама купить Арлене учебники на год.