Он рассказывал, что вырубился от взрыва, взрыва световой гранаты. Его словно о кирпичную стену швырнуло, даже хуже. И грохот просто немыслимый…

Они сидели теперь в постели в подушках, голые по пояс, под простыней, при свете лампы. Элейн курила сигарету из новой пачки, которую она перед тем открыла. Чили заметил это. Сам он курил сигару, и пепельница стояла между ними.

– Мимо такого здания проходишь сотни раз и не замечаешь. Вывески нет, белая штукатурка, похоже на бывший ресторан, который эти иностранцы прибрали к рукам, перед входом решетка, за нею нечто вроде патио и маленькая табличка:

«Яни». Внутри парень, следит, достаточно ли славянская у вас внешность и похожи ли вы на уголовника, если да – то он открывает ворота. Мы с Си‑ном шли впереди, было темно, и «Фанатов Роупа» и еще двух парней с пулеметами, которых они прихватили и которые держались сзади, швейцару видно не было. Син говорит ему: «Как дела, дружок?» – и просовывает через решетку хромированный кольт сорок четвертого калибра. Спокойно так это проделывает, невозмутимо. Швейцар открывает ворота, и Син делает знак «Фанатам» следовать за нами. Мы в патио, просторном, похожем на вестибюль, и перед нами толстенные двойные двери. Син взламывает первую дверь, и до нас доносится музыка.

– Балалайки? – спросила Элейн.

– Наверное. Во всяком случае, не Эрик Клэптон. Син открывает двери, и мы входим. Внутри действительно похоже на ресторан. Кругом – пустые столики, но за ними – никого, все сгрудились в глубине, стоят у бара. Одни мужчины, человек десять, одетые так, как уже лет двадцать не одеваются. Эдакий «Съезд неприкаянных», где собравшиеся – сплошь Клайды, только Клайды‑гангстеры, которые уставились на тебя, словно думая: «Что здесь происходит? Что эта кодла здесь делает? Эти цветные в темных очках и с оружием?»

– И к тому же ты, – сказала Элейн.

– Ага, и к тому же я. Син своих парней так рассредоточил: двое с пулеметами по углам, остальные с автоматическим оружием большого калибра – «глоками» и «береттами» на изготовку – в середине. По пути Син говорил, как он сделает – покажет тому жетон и велит раскошеливаться, гнать денежки, которые они сперли. «Ну а если не поможет, – это его подлинные слова, – мы поставим этих подонков на колени и начнем отстреливать по одному, пока не выбьем из них деньги».

– Что за жетон? – удивилась Элейн. – Он что, за полицейского себя собирался выдать?

– Ну да, и я тоже должен был быть с ними, ни для чего, просто в качестве свидетеля и потерпевшей стороны. Я сказал ему, что жетон этот их лишь взбесит – копов они ненавидят. Но вышло так, что ему не пришлось ни жетона показывать, ни говорить с ними. Я увидел, как Роман Булкин воззрился на меня: «На кой черт ты этих ниггеров сюда ко мне приволок?» На чем разговор и окончился.

– Слова, взорвавшие ситуацию, – сказала Элейн.

– Ну да, Сину только это и требовалось. И никаких тебе поддельных жетонов – «Фанаты» открывают стрельбу, а русские пытаются уйти, причем некоторые на ходу вытаскивают оружие. Вижу, кое‑кто уже упал. Вижу, как оборачивается Булкин и бармен за стойкой передает ему что‑то, что Булкин швыряет в нас.