|
Если нам это удастся — враг и на севере отойдёт к Подгорному и Ямному, побоится окружения. Да самой Чертовицы территория будет свободна, в наших руках окажется аэродром… Но… — надсотник снова помолчал. — Но сколько из нас доживут до вечера — я не знаю. А вы должны знать одно — вперёд. Каждый сам себе командир, распоряжений не ждать, рук не поднимать, в плен никого не брать. Только вперёд, пока не окажемся на Антонова-Овсеенко. Нам приданы БМП-2, две «Шилки», 122-миллиметровка «гвоздика», несколько буксируемых орудий и ПТРК. Но вы знаете сами, как бронетехника горит на улицах. Так что воевать будем мы сами, а не броня. И в этом — наша сила, мужики, — твёрдо сказал Верещагин. — Это наше первое настоящее наступление здесь. А теперь у вас есть десять минут — помолиться, подумать, написать пару строк… ну, вы всё понимаете. Готовьтесь. Через пятнадцать минут по району шарахнет артиллерия резерва. А ещё через пять — пойдём мы…
…Дождь снаружи усилился. Верещагин неспешно шёл по разбитой улице — под прикрытием того, что некогда было стеной дома, а теперь превратилось в вал щебёнки. Около поворота в переулок надсотник остановился возле сложенной из кирпичей невысокой пирамидки. В кирпичи была вделана медная табличка со старательно выгравированной надписью:
ДИМА МЕДВЕДЕВ
Вокруг пирамидки и на ней самой были повязаны галстуки — много чёрных от дождя алых галстуков, десятки. На некоторых виднелись надписи. Верещагин подошёл ближе… …Димон, спи спокойно, мы отомстим… …брат, ты не умер, мы делаем твоё дело… …гадам жизни не будет, Димка!.. …не забудем, не предадим, не простим… …наш Город помнит тебя, Димон!.. …ты мог быть моим братом, а тебя убили… …мы сейчас уходим. Благослови, Димка… …все, павшие здесь, родятся снова!!! …Димочка, я тебя люблю, родной!.. Медленным, почти старческим движением надсотник полез в карман «Тарзана» и достал что-то. Положил на край пирамидки. Выпрямился. Отдал честь. И ушёл, чётко повернувшись через левое плечо. Тяжёлый даже на вид, светящийся каким-то неземным, собственным светом серебряный крест — Георгий четвёртой степени на сразу потемневшей оранжево-чёрной ленточке — лежал на мокром кирпиче.
Ещё одна порция снарядов, бешено урча и визжа, пронеслась над гостиницей — на запад, в сторону вражеской обороны. Дождь лил, не переставая, колыхался серой пеленой, и за дождём почти незаметно было наступающего рассвета. Заняв место за баррикадой, надсотник Верещагин аккуратно проверил оружие — приоткрыл, переставив предохранитель на автоматический огонь, затвор, низачем стёр с примкнутого 70-зарядного пулемётного барабана воду. Достал из кассеты на жилете осколочную гранату, вставил в подствольник. Вспомнил строки Розенбаума: Хорошая песня, а вот Розенбаум то ли ни знал, то ли забыл, что «вниз до упора» — одиночный огонь… Кое-кто справа и слева молился, целовал нательные крестики. Большинство просто ждали — неподвижно, с напряжёнными лицами. Верещагин ещё раз осмотрел сотню — не пролез ли кто из пионеров? Десять минут назад вернули аж шестерых, тарившихся в неразберихе перед наступлением среди дружинников. Нет, вроде никого. Справа приткнулся Пашка. Указал на подошедшую технику. Верещагин кивнул, глянул на вестового. Чуть не спросил: «Может, останешься?» — и понял, что после такого вопроса Пашка навсегда перестанет с ним говорить. — Держитесь на флангах, — сказал Верещагин подошедшим командирам «шилок», — ты — в тылу, — кивнул он БМПшнику. |
