— Не стреляйте, сдаюсь, сдаюсь! — крик по-русски.

Очередь в живот, пинок в голову. Сдающихся тут нет, нет, не может быть. Те, кто жив, стреляют в ответ…

Пулемётное гнездо на стыке двух коридоров отбивалось сразу из трёх стволов. Пашка упал на живот за какой-то колонной, стрелял в ответ, пули с хрустом пробивали дешёвый гипсолит, крашеный под мрамор, носились, потеряв направление, туда-сюда… Гнездо накрыли двумя гранатомётами; один из его защитников — без обеих ног — долго, трудно стонал где-то под мешками, из которых просыпался удивительно чистый, золотисто-сухой песок. Он засыпал кровавые лужи на мозаичном полу. Стонущего никто не искал — было много своих раненых…

Верещагина Пашка нашёл в одной из комнат, где он, сидя на идиотски огромной кровати-сексодроме, разговаривал с Басаргиным. Кто-то ещё — в углу — жадно пил воду, всё ещё тёкшую из фигурного крана.

— Живой? — надсотник засмеялся. — Здорово, а то мне сказали, что тебя убили, на лестнице…

— Не меня, — ответил Пашка, вешая автомат на плечо. «Не меня, — подумал он, — значит — ещё кого-то,» — мысль не испугала и не удивила. — Пить дайте.

Ему протянули фляжку. Верещагин встал:

— Всё, идём дальше, скорей!

Штаб генерала Новотны был почти разрушен прямым попаданием 203-миллиметрового фугаса. Подожжённые гранатомётчиками, в улице горели бронемашины и автомобили штаба. Обе «шилки», выйдя на перекрёсток, густо простреливали счетверёнными 23-миллиметровками усеянную бегущими поляками улицу. БМП осталась где-то сзади, подбитая ракетой, а на броне «гвоздики» Верещагин подъехал ближе к развалинам, из которых кое-кто всё ещё продолжал отбиваться. Пули густо защёлкали по самоходке.

— Дай им! — крикнул надсотник в приоткрытый люк и зажал уши.

Вумп! Часть ещё стоявшего дома обрушилась внутрь, из окон шарахнуло пылью и дымом, послышался мучительный крик:

— Ооооо матка бозка-а-а!..

— Сдавайтесь! — крикнул надсотник, поднося к губам поданный Пашкой невесть где взятый мегафон.

— Нас всё едно вобьют! — крикнул кто-то из развалин на ломаном русском.

— Сдавайтесь! — повторил Верещагин. — Никого из сдавшихся не тронем! Слово офицера!

— Кто ты такой?

— Надсотник РНВ Верещагин, командир дружины! — ответил надсотник. — Повторяю — слово офицера, что, если вы сдадитесь в течении пяти минут — никому из вас не будет причинено вреда! Время пошло!

Впереди снова началась стрельба, но возле штаба было тихо. Только трещали пожары.

— Заряжай, — сказал Верещагин в люк.

— Давно, б…я, заряжено, — ответили оттуда. — Только б не сдались…

— Сдадутся. Это так — на всякий пожарный.

Подходила к концу третья минута, когда из полуобрушенного отверстия входа показался белый флаг.

Это было настолько неожиданно, что находившиеся на улице замерли. Верещагин, сам этого не осознавая, поднялся в рост.

— Сдаёмся! — крикнули изнутри. Кричали по-русски, очень чисто. — Выходим, не стреляйте! Пан генерал ранен, мы выводим его!

Дружинники встали по обе стороны выхода, взяв его на прицел.