— Твою… — выдохнул Верещагин. Мимо протиснулись двое — размер трубы позволял — дружинников. Молча навалились на белую облупленную стенку…

…Неизвестно, что подумали американцы, когда из внезапно открывшейся дыры в бывший торговый зал полетели ручные гранаты, а следом посыпались русские. Оглушённые, ошеломлённые, офицеры и солдаты лёгкой и морской пехоты, тем не менее, оказали бешеное сопротивление. Между прилавков и лотков начался ближний бой.

Русских было меньше. Но атака оказалась слишком внезапной. Кроме того, яростью и решимостью — пусть и не подготовкой — они сильно превосходили «гордость американской армии».

В какой-то момент надсотник и ещё несколько дружинников перестреливались с группой морпехов с расстояния в пять-шесть метров, перебегая за прилавками — безбожно мазали и те и другие. Двое морпехов, бросив винтовки, вскинули руки; кто-то из дружинников поскользнулся на прилавке, другой отшатнулся от падающего товарища в сторону, и рослый капрал — без каски — ударил его штыком в горло. Верещагин, не успевая заменить опустевший магазин, отбросил «Калашников» и, выхватив из открытой кобуры маузер, двумя выстрелами в упор убил капрала. Почти тут же полковник Палмер обрушил на висок надсотника приклад М16; Верещагин успел закрыться рукой с пистолетом, приклад обломился, надсотник повалился на пол. Швырнув сломанную винтовку в подскочившего дружинника, Палмер выдернул из набедренной кобуры «Беретту» и получил пулю в плечо от вскочившего на прилавок Пашки, который выкрикнул:

— Вот тебе, сука! — и тут же упал, обливаясь кровью — выстрел полковника пробил ему шею. Палмер остался стоять на ногах на секунду дольше вестового — Верещагин выстрелил с пола, и полковник рухнул рядом с надсотником с простреленным черепом.

Поднял руки пулемётный расчёт в углу помещения — последние защитники. Надсотник, наклонившись над вестовым, притиснул повреждённую артерию кровью. Пашка возил ногами и зевал, глядя куда-то мимо командира сонными глазами.

— Фельдшер, тварь рваная, ты где?! — заорал надсотник. — Фельдшера сюда, скорее!!!

— Будет жить, — Близнюк вытер руки куском бинта. — Вовремя вы артерию перехватили… А вот Эндерсон…

— Он что — жив?! — надсотник встал, отталкивая санитара, заканчивавшего накладывать ему лубок на сломанную лучёвку.

— Ну блин нельзя же так! — взревел оскорблённый до глубины души санитар, пытаясь на ходу закончить перебинтовку. — Командир, стой! Ну ёлы…

Из здания выносили трупы и раненых — своих, конечно. Около стены стояли в ряд восемь пленных — трое негров, два латиноса, явный китаец и двое белых, оба — раненые. Верещагин прошёл мимо них, не глядя.

Подсотник Эндерсон лежал отдельно, в окружении своих бойцов. Он часто и мелко дышал, глядя в небо и, наклоняясь к раненому, Верещагин вдруг понял, что дождь прекратился и светит солнце.

— Не миновать мне опять сотней командовать, — сказал тихо Шушков.

— Сэр, — вдруг очень ясно сказал Эндерсон по-английски, — я хочу вас просить, — он глядел на Верещагина.

— Слушаю, Майкл, — тихо ответил надсотник на том же языке.

— Пленные… не убивайте их, — попросил Эндерсон. — Тяжело… когда отобьёшься от своих… пусть они неправы… но… тяжело… они слепые… дайте им прозреть… не убивайте их… мам, подожди, не убегай, я не хочу один… мама…

Глаза подсотника остекленели.