Верещагин выпрямился. У него страшно заболела сломанная рука.

Широко шагая, он подошёл к пленным. Негры смотрели тупо и отстранённо, но от них отчётливо пахло страхом — нечеловеческим, животным. Оба латиноса тряслись, как отбойные молотки. Китаец выглядел совершенно равнодушным. Раненый в голову уже немолодой сержант поддерживал парнишку лет 18 с простреленным бедром.

— Их как — вешать? — деловито спросил кто-то.

— В тыл, — отрезал Верещагин.

— Но это американцы…

— В тыл, — повторил Верещагин. — Хотя постойте… — он всмотрелся в нашивки негров. — Кто из вас сержант Лобума?

ых. или трупы своих и раненых. неынх. санитар, пытаясь на ходу закончить перебинтовку. ке, другой отшатнулся от падающего товарища.

Он повторил вопрос по-английски и увидел, как здоровенный, огромный, как бык, негр посерел.

— Ясно, — сказал надсотник. — Этих семерых — в тыл. Парня перевяжи, — кивнул Верещагин фельдшеру на раненого в бедро солдата. — А это, — он повернулся к собравшимся дружинникам, — вот это, — сержант Лобума. Тот, который замучил Димку.

Отвернувшись, надсотник пошёл в здание.

Позади послышался дикий визг…

…Полковник Палмер лежал там, где его настигла пуля Верещагина. Надсотник, встав рядом, долго смотрел на перекошенное лицо полковника, на разбрызганный из раздробленного выстрелом в упор черепа мозг. Вздрогнул — подошёл Земцов.

— Девяносто шесть убитых, — сказал он, садясь на прилавок, — двадцать пять раненых пришлось отправить в госпиталь. Соседи тоже вышли на рубежи. Хороший день.

— Хороший, — кивнул Верещагин. — Северный район наш.

Вошедший цыган молча поставил на прилавок отрезанную голову негра — искажённое ужасом лицо оставалось по-прежнему серым, обоих глаз не было.

— Вот, — сказал он. — Это за мальчишку… И сотника нашего сегодня убили…

— Да, — снова кивнул Верещагин. — Убили, и Северный район наш. Наш.

И, нагнувшись, он накинул на голову полковника Палмера край брошенной кем-то куртки.

ОСЕННИЕ ИГРЫ

— Да вы что, фигурально выражаясь, одурели?! — лицо женщины в белом халате сделалось уже окончательно сердитым. — Не пущу я вас к нему, не мечтайте и не надейтесь!

— Женщина. Милая, — Верещагин прижал руку к груди. — Ну мне что ваш госпиталь — штурмом брать? Не умею я свои госпиталя штурмовать…

— А я не умею вам объяснить — слов не хватает! — что у мальчика вам делать нечего, — отрезала врач. — Кстати, что у вас с рукой?

— Перелом, — ответил надсотник и мрачно оглядел развалины госпиталя — перенесённого в подвалы. — Не пустите?

— Нет, — отрезала врач и, безапелляционно повернувшись к офицеру спиной, пошла прочь.

— Так, — столь же коротко и безапелляционно сказал Верещагин и орлиным взором окинул покалеченный парк. Буквально через несколько секунд его взгляд упал на греющихся на сентябрьском (практически ещё летнем) солнце двоих дружинников своего отряда.

Раненый офицер в сером больничном халате и тапках на босу ногу шествовал по коридору, неся перед собой забинтованную руку. Его лицо выражало стоическое терпение. В конце концов офицер остановился — очевидно, устав от кровопотери и интенсивного движения — возле дверей какой-то палаты.