На следующее утро Джорджина проснулась дома, в своей постели. Она все еще кашляла, но не так сильно, как накануне. Принимая лекарство, прописанное доктором Фелпсом — от услуг коварного доктора Ральфа Джорджина решительно отказалась, — она изо всех сил напрягала память, пытаясь припомнить, что с ней случилось вчера.

Она почти не сомневалась в том, что Дэниел ей приснился. Кающийся Дэниел, который признался ей в любви. «Впрочем, не такой уж и кающийся, — тут же поправила она себя, вспомнив кое-что из сказанного им. — Посмеялся надо мной, и я даже попыталась его ударить. Но он сказал, что любит меня».

И насколько она помнила, именно он спас ее из огня.

Вот это уже было похоже на правду и на Дэниела. Он не стал бы ждать, пока подоспеет помощь, и полез бы в самое пекло. А вот что касается его признания в любви, то тут у Джорджины были сомнения. Возможно, она выдавала желаемое за действительное. Влезать в шкуру бесстрашного героя — это одно, а плакать и признаваться в любви — совсем другое. Ведь он так до сих пор и не появился здесь. Да, должно быть, эту вторую часть ей навеяло больное воображение.

Вскоре после того как Джорджине принесли завтрак, к ней пришел Питер. Тосты она одолеть на смогла, но сок ее заметно взбодрил. Допив его до конца и потянувшись к чашке с кофе, она бросила на Питера надменный взгляд.

— Похоже, ты решила и пожар записать на мой счет, не так ли? — сказал он и бросил шляпу на ближайший стул. Та свалилась на пол, но Питер не стал за ней нагибаться. — У матери истерика, твой драгоценный муженек как сквозь землю провалился, а отец не подпускает к себе вот уже несколько дней. Теперь еще ты думаешь, что это я подпалил одну из лучших мануфактур в стране. Прекрасно! Между прочим, я послал за твоим отцом.

— Какой ты заботливый! Не мешай мне завтракать, потому что когда приедет папа, я не смогу ни к чему здесь притронуться.

Питер недоуменно уставился на нее:

— Ты знаешь, я начинаю думать, что отец был прав, ты действительно немного повредилась в уме.

Джорджина в ответ усмехнулась, но тут же ее вновь одолел кашель. Не спуская с нее настороженного взгляда, Питер налил еще сока и протянул ей стакан. Пока она пила, он рассматривал пузырек с лекарством.

— Это не от доктора Ральфа. Может, тебе все-таки стоит послать за ним? Мне очень не нравится твой кашель.

Джорджина с трудом перевела дух и презрительно хмыкнула:

— Ты оказал мне большую услугу, Питер! Сначала вызвал отца, который опять увезет меня черт знает куда, а теперь хочешь послать за доктором Ральфом, который напоит меня опием до беспамятства. Спасибо! Уходи, Питер. Мне надо одеваться. Я не собираюсь задерживаться здесь и ждать, пока меня препроводят в лечебницу, как это уже сделали однажды с моей матерью.

Питер поставил пузырек на стол и непонимающе взглянул на нее:

— О чем ты?

— Не строй из себя невинного дурачка! — Джорджина отставила стакан с соком и села на постели. — Я вовсе не удивлюсь, если выяснится, что мистер Маллони и доктор Ральф довели твою мать до такого состояния. На твоем месте я проверила бы лекарства, которые она принимает. А теперь уходи, Питер, я хочу встать.

— Служанка сказала, что тебе нужно лежать. Она даже не пускала меня сюда, и пришлось прорываться силой. Приляг, Джорджи, и расскажи все по порядку, иначе я не уйду.

— Что тебе еще не ясно, не понимаю? — поморщилась Джорджина. — Доктор Ральф прописал моей матери настойку опия. Он и меня дурманил ею, а потом они с отцом попытались отправить меня в лечебницу. Как только женщина в нашем городе начинает против чего-нибудь возмущаться, на помощь тут же вызывают доктора Ральфа.