Э‑ге‑гей! Лю‑юди‑и!!! – протяжно прокричал Иван в серое небо, заведомо зная, что никто не откликнется.

Не отозвалось даже эхо.

Полдня Иван обходил болото краем и никак не мог выбиться на дорогу. Он почему‑то был твердо уверен, что здесь есть дорога или хотя бы тропа, тропиночка, по которой он непременно куда‑нибудь доберется. Но вот откуда в этот чертов мир попали простецкие российские осины? Эта мысль не давала покоя Ивану. Он успокаивал себя рассуждением, что, значит, полоса такая, растут осины, почва соответствующая, климат... все это было нелепо, причем туг климат? Вот на Гадре, к примеру, бывает страшно жарко, но ведь там не растут баобабы! Правда, карлик‑мошенник говорил что‑то путанное про какое‑то «пристанище», которое, якобы, частица Земли, а само больше Вселенной или нечто в этом роде, галиматья, бред! Надо просто мириться с реальностью и не рассуждать, не ломать голову, а то свихнуться можно.

Временами болото начинало дышать и чавкать, булькать, пускать пузыри. Водяной балуется, сказали бы на Земле. А тут – какие к дьяволу водяные! Осины сменял сумрачный расхристранный и драный ельник, кое‑где торчали обглоданные сосны с пожухлыми редкими кронами.

Начинало темнеть. Подкрадывались сумерки. Иван знал, что в лесу ночь наступает мгновенно, стоит только солнышку уйти за верхушки деревьев, и все. А у него ни прожектора, ни аварийного фонаря – все там, леший ее побери! И где эта преграда теперь. Может, он опять переместился и находится по ту ее сторону. Нет, так можно бродить до Второго Пришествия, до полного умопомешательства!

Далекий полупризрачный огонек промелькнул в пересплетениях ветвей и пропал. Иван насторожился, что там? Болотные гнилушки? Волчий глаз? Жилье? Что бы ни было, а надо брести туда, авось повезет. Он отбросил волосы назад, поправил ремень – и пошел на огонек.

Чутье подсказывало – там можно будет укрыться на ночь. Но чутье могло и обмануть, завести в ловушку.

Болотистая топкая почва хлюпала под ногами– и все же меж стволов бежала тропиночка. Как же так, Иван не мог взять в толк, сосны растут на песке, где повыше, а тут топи, хляби... Ладно! Вот огонек снова мелькнул. И не пропал! Иван зацепил его глазом. И чуть не вприпрыжку бросился вперед.

Посреди леса, на еле приметной полянке стоял домик, развалюха – деревянная убогая избушка, какие Иван видал только на картинках. Заборчик, перекошенный, редкий, ветхий в десяток кривых загогулин, вовсе не преграждал доступа в избушку, сложенную из почерневших от древности бревен... нет, это сама избушка была древней, а складывали ее наверняка из свежесрубленных и душисто пахнущих стволов‑бревнышек лет эдак тыщу назад. Вон, островерхая крыша, черная и дырявая, совсем поехала, перекосилась. А окна?! В них не было ни стекол, ни пленки – не окна, а прорубленные в мир дырки. И все же от избушки веяло чем‑то родным, теплым. Иван стоял перед покосившейся дверью и не мог решиться, сделать шаг.

Небо почернело. Из‑за какого‑то неразличимого во тьме облака выплыла ущербная луна‑месяц. Была она больше земной раза в два, но точь‑в‑точь походила на нее. Луна залила избушку призрачным светом, почти свела на нет мерцающий огонек из окошка. Иван про огонек и забыл совсем. Раз там, внутри, горит что‑то, значит, там есть кто‑то, напрашивался нехитрый вывод. А значит, ломиться не следует, надо по‑доброму.

Иван три раза постучал в бревенчатую дверь и спросил вежливо:

– Есть кто живой, отзовись?

Никто не отзывался. Но Иван не спешил.

Он только теперь заметил, что под самой крышей на черном выступе, прикованный к нему ржавой цепью, сидел взлохмаченный и сердитый филин и глядел вниз светящимися желтыми глазами.