Поводом была слава, точнее, нависшая над Легионом угроза не снискать оной. Газеты и слухи твердили о близости решающей битвы между Севером и Югом. Армия Конфедерации сосредотачивалась в северной части Виргинии, тогда как федералы собирали войска в Вашингтоне. Кто кого намеревался атаковать, болтали и писали разное, но, вне зависимости от того, предполагала ли Конфедерация наступать либо обороняться, Легион Фальконера командование приглашением присоединиться к веселью не тревожило.

— Не хотят делиться славой. — злился Вашингтон Фальконер.

Он был искренне убеждён, что ричмондские проходимцы специально суют Легиону палки в колёса, а Птичка-Дятел ехидно заметил, мол, полковнику после того, как он дал правительству штата от ворот поворот в отношении Легиона, грешно жаловаться на правительство штата, дающее ему от ворот поворот на предмет участия Легиона в военных действиях. К середине июля Фальконер созрел для поездки на поклон к командованию. С ним должен был ехать сын.

— Возьмём с собой Ната? — предложил отцу Адам.

— Ната? — насупился Фальконер, — Может, от Итена будет больше проку?

— Давай возьмём Ната.

— Ну, давай. — отказать сыну Фальконер не мог, — Собственно, какая разница?

Ричмонд показался Старбаку опустевшим. Встречающиеся кое-где на улицах военные были или старшими офицерами, или интендантскими командами. Остальных перебросили севернее, к железнодорожному узлу Манассасу, где Пьер Борегар, кадровый офицер из Луизианы, герой бескровного взятия форта Самтер, формировал так называемую «Армию Северной Виргинии». Другим соединением, меньшей численности, именовавшимся «Армией Шенандоа», командовал генерал Джозеф Джонстон, и базировалось оно, соответственно, в долине Шенандоа. Фальконер предпочёл бы, чтобы его Легион вошёл в состав армии Борегара, а не Джонстона. До долины Шенандоа Легиону было ближе, зато «Армия Северной Виргинии» была нацелена прямо на Вашингтон, а, значит, скорее вступит в бой.

— Он действительно так считает? — с интересом спросил Бельведер Делани.

Адвокат очень удивился, когда камердинер доложил ему о визите Натаниэля Старбака, но посетителя принял и даже уговорил остаться на ужин.

— Черкнёте Фальконеру пару строк. Мол, встретил земляка-бостонца и не смог устоять перед искушением зайти в Первую Баптистскую церковь почитать Библию. Кто проверит? А мой Джордж отнесёт записку.

Делани носил форму капитана армии Конфедерации. Поймав взгляд Старбака, отмахнулся:

— А, не обращайте внимания. Я числюсь по линии военного министерства, однако, признаюсь, мундир надел только, чтобы избежать приставаний наших кровожадных матрон, донимающих меня вопросами, почему я до сих пор не возложил своё упитанное тело на алтарь свободы. Прошу!

Старбак поднялся в уютную гостиную, где Делани рассыпался в извинениях за скудость трапезы:

— Боюсь, ничего, кроме баранины, предложить не могу. Мой Джордж, правда, вымачивает её в уксусе и результат вполне удовлетворителен. Кстати, самое большое разочарование моей жизни — кухня вашей Новой Англии. Жуткая вещь. Просто жуткая. Может, оттого, что у вас куховарят не рабы, а жёны? Ни разу на Севере я не ел с удовольствием. О Бостоне же, вообще, вспоминать гадко. Благой Господь на небесах, меню из капусты, бобов и картофеля — худшее меню в мире! Вы рассеяны, Старбак.

— Так и есть, сэр.

— Оставьте, какой я вам «сэр»? Мы же друзья. Чем же объясняется ваша рассеянность? Предстоящим кровопролитием? Последнюю неделю наши храбрые воины пачками выбрасывали игральные карты и кости. Де, перед Всевышним хотят предстать с чистыми помыслами. Кто-то из англичан сказал: ничто так не способствует чистоте помыслов, как перспектива быть наутро повешенным.