Старбак ухмыльнулся:

— «…Как в горнило кладут вместе серебро и медь, и железо, и свинец, и олово, чтобы раздуть на них огонь, и расплавить; так Я в гневе Моём и в ярости Моей соберу, и положу, и расплавлю вас…»

Натаниэль вообразил себя в кузнечном горне, грешника, искупающего мукой прегрешения, и ему стало не по себе. Поймав выжидательный взгляд Адама, так и не вспомнившего, очевидно, откуда цитата, объяснил:

— Иезекииль, глава 22, стих 20.

— Очень подходящий отрывок для воскресного утра. — хмыкнул Адам, — Да ещё от человека, намеренного стать великим солдатом!

— Стану. — сказал Старбак.

Во всём остальном я уже потерпел неудачу, горько подумал он и вздохнул.

— Ты-то хоть выглядишь, как воин. — позавидовал Адам.

— То есть? — оживился Старбак.

— Как герой романа Вальтера Скотта. Айвенго, к примеру.

Старбак улыбнулся:

— Моя бабушка МакФейл повторяла, что у меня лицо священника, как у моего отца.

А Салли говорила, что у него глаза, как у её отца.

Адам надел шляпу:

— Твой отец сегодня, наверно, обрушит все кары небесные на проклятых рабократов?

Разговор Адам затеял, чтобы отвлечься. Болтовня гнала одолевавшая его дурные предчувствия.

— Адскому пламени нынче бездельничать не придётся. Отец приспособит его в помощь Северу. — кивнул Старбак.

Там, в Бостоне, сейчас его младшие братья и сёстры возносят утреннюю молитву Создателю. Поминают ли они его в своих мольбах? Старшая сестра не стала бы. Эллен-Марджори Старбак с детских лет имела брюзгливый характер девяностолетней старухи. Она была обручена с пастором-конгрегационалистом из Нью-Гэмпшира, человеком недобрым и жёлчным. За непутёвого Натаниэля Эллен Господа просить не будет. Она будет просить за Джеймса. Тот, к гадалке не ходи, надел мундир. Впрочем, битвы — не стихия педантичного, пунктуального до мелочности Джеймса. Штаб — другое дело.

За Натаниэля будут молиться младшие Старбаки. Молиться тихо, чтобы не услышал отец. Шестнадцатилетний Фредерик-Джордж, родившийся с сухой левой рукой; пятнадцатилетняя Марта-Абигейл, как две капли воды походившая на Натаниэля нравом и внешностью; двенадцатилетний Сэмюэль-Вашингтон. Остальные пятеро детей преподобного Элиаля умерли в младенчестве.

— О чём задумался, Нат?

— О семьях. О том, как они тают, теряя по одному человеку. Как моя меня, например. Тают, а потом и вовсе распадаются.

Как у Салли. И у Ридли, когда Старбак его убьёт. Убьёт ли? Натаниэль покосился на Ридли, дремлющего в седле. Задумывать убийство и осуществить его — разные вещи.

Приглушённый треск стрельбы заставил его вздрогнуть.

— О, Господи! — вырвалось у Адама, как молитва.

Стреляли не близко. Кто палил, в кого палил? Где-то на востоке, где серая пелена теней постепенно сползала с зелёных холмов, затаился враг.

Вновь накатил страх быть убитым. К нему примешивалось другое чувство. Прислушавшись к себе, Старбак с удивлением понял, что больше, чем погибнуть, он боится бояться. Ночь с Салли что-то изменила в нём, превратив слабость в силу, отчаяние в надежду, сомнения в уверенность. Перерождение, которого не дало ему крещение, дал ему грех.

— Очнись, Нат. Нас мой отец зовёт.

— Ага.

Старбак тронул Покахонтас, и кобылка послушно порысила за жеребцом Адама на правый фланг.

— Прежде чем ехать к Борегару, — как-то нерешительно произнёс Фальконер, — я хочу убедиться в том, что опасения болвана Эванса беспочвенны. Небольшая рекогносцировка. Ты, как, Нат, не против небольшой прогулки верхом?

Слегка подивившись тёплому «Нат» вместо привычного уже «Старбак», юноша ответил:

— Не против, сэр.