Грузил я девушку таким вот вздором, а сам настойчиво пытался проникнуть в тот участок ее памяти, где хранились сведения об обстоятельствах смерти Павла Тарасова. Только ничего у меня не выходило. Все воспоминания о страшных минутах были забиты в подсознание и надежно заблокированы защитной реакцией мозга. Все, что я нащупывал Взглядом, походило на черный квадрат Малевича: ноль эмоций и ноль информации. Без каких‑либо просветов. Ни за что на свете и никогда больше не хотела она вспоминать, как вошла в кабинет, как обнаружила бездыханное тело любимого человека, как поняла, что он мертв. Не хотела вновь переживать весь этот лютый кошмар. Выключатель сломала, провода перерезала, лампочку разбила.

Но – шалишь! – я точно знал, что ничего из ее памяти не стерто, что все она прекрасно помнит. Все, до самых мельчайших деталей. Просто нужно пробить блокировку. Пробьешь – и все всплывет.

Я выбрал момент и, не меня разговорной интонации, сплел заклинание вывода из забвения:

Холодок щекочет темя,

Мы с тобой срезаем время,

Понемногу тает звук,

Видишь дверь? Входи. Тук‑тук.

Не помогло. То ли заклинание мое оказалось слабым, то ли вытеснение оказалось слишком глубоким. А скорее всего – и то и другое вместе.

Тогда я решил раскачать подсознание Зои без применения магии. Двумя ударами десертной ложки по краю чашки отменил заклинание и стал пошлым образом девушку забалтывать. Пытаясь провести горемычную в тайники памяти окольными путями, я что‑то говорил и говорил ей без умолку. Говорил и говорил. Говорил и говорил. Говорил и…

Но и нейролингвистические экзерсисы не достигли цели. Она слушала меня плохо. Почти совсем не слушала. Ее зациклило на своем:

– Я любила его. Очень любила. Очень‑очень. И он меня очень любил.

Меня все это – и ее упрямство, и собственная немочь – начинало злить. Еще немного – и я, пожалуй, стал бы играть в «плохого полицейского». Но тут произошло то, на что я так надеялся, но не чаял дождаться. Не прекращая перепевать на все лады это свое «любил‑любила», девушка вдруг взяла висящий на груди золотой кулон, вытянула в мою сторону на длину цепочки и похвалилась:

– Эта Паша мне подарил. Правда, прелесть?

Фу‑у‑у, мать моя Змея, наконец‑то! – облегченно вздохнул я.

Присматривался к этому кулону я давно, с той самой секунды, как вошла Зоя в кабинет начальника службы безопасности. Штучка была основательной. Другого слова для этой золотой лодочки с человечком внутри и не подберешь. Лет триста ей было, а то и все четыреста. И сочилась она Силой, как перезревшая олива маслом.

Присматриваться‑то я присматривался, но первым заговорить об этой древней лодочке не мог. Никак не мог. Седьмое правило дракона гласит: «Ни при каких обстоятельствах не подталкивай непосвященного к омуту сакральных знаний». Но теперь мои руки были развязаны.

– Да, красивая штучка, – делано восхитился я, не спуская глаз с этого украденного из старой могилы амулета. – И как давно Павел подарил вам этот кулон?

– Недавно, – ответила Зоя. – Из отпуска привез. В подарок.

– А когда он из отпуска вернулся?

– Когда вернулся?..

Она задумалась.

Ну‑ну, девочка моя, вспоминай, как оно все в тот день было, мысленно упрашивал я ее.