Заглянуть под диван я не мог (Зоя же не заглядывала) и решил, что делать мне в кабинете номер двести двадцать четыре больше нечего. И тут же вернулся разумом туда, где находилось мое тело. В Пределы.

Почувствовав жуткую опустошенность, с ходу закинул рюмку коньяка, посмотрел с сочувствием на девушку, подсознание которой разворошил, словно медведь пчелиный улей, и, резко перейдя на «ты», спросил:

– А хочешь, Зоя, я расскажу тебе одну забавную историю?

Девушка ничего не хотела. Она, похоже, находилась в полуобморочном состоянии. Но сюсюкаться я с ней не собирался. Хлопнул еще одну рюмаху и – хирург во спасение режет по живому – начал рассказывать:

– Эта история, детка, приключилась в Баварии. В Средние века. Одна девушка‑крестьянка горячо полюбила молодого человека. И все бы ничего, да только был он ей не чета – из богатой семьи и знатного рода. Но девушка, обезумевшая от любви, решила не сдаваться. Упрямая, надо сказать, была девушка. – Тут я задумался, налить себе еще или нет. Решил, что «или нет», и продолжил на сухую: – Ну так вот. Желая завладеть сердцем возлюбленного, поступила фрейлейн так: в глухую темную ночь убила черную кошку, вырвала из ее груди сердце, покрошила его на мелкие кусочки, зажарила, смешала с луком и таким вот чудным фаршем наполнила пирог. А потом этим пирогом угостила любимого. Тот, ничего такого не подозревая, умял и даже похвалил. Вкусно, дескать. Данке шон. Но только вышла жуткая накладка: пирог‑то по всем колдовским правилам нужно было кушать натощак, а молодой человек как назло до этого сытно поужинал. Поэтому все вышло, как вышло: и минуты не прошло, как он упал замертво.

Едва я произнес последние слова, плотина прорвалась и Зоя, спрятав лицо в ладонях, разрыдалась в голос.

Пока она ревела, я успел выкурить сигарету и пофилософствовать.

Все проходит, размышлял я, вторя Екклезиасту. Слезы – не исключение. Рано или поздно закончатся.

Екклезиаст и я оказались правы: Зоя мало‑помалу угомонилась, стала всхлипывать реже, а вскоре успокоилась до такой степени, что сумела спросить нечто осмысленное:

– А что случилось с той девушкой?

– Сожгли на костре, – индифферентным голосом телевизионного диктора проинформировал я.

– Как сожгли?! – ахнула Зоя.

Я объяснил:

– В те глухие времена ведьм сжигали. И эту сожгли. Хотя, по правде говоря, ведьмой она, конечно, не была и к смерти парня никакого отношения не имела.

– Как так – не имела?!

– А так – не имела. На самом деле паренька старший брат сгубил. Позарился на часть наследства и подсыпал яда в бокал с вином. А свалил все на эту дурочку деревенскую. Вот такой вот мерзавец.

– Откуда вы это знаете? – потрясенно глядя на меня, спросила Зоя. И тут же повторила свой вопрос, вложив в него особый смысл: – Откуда вы все знаете?

– Откуда знаю, это как раз неважно, – ответил я. – Важно, что я это знаю. А еще я знаю, что ты, Зоя, зря себя коришь. Не виновата ты в смерти Павла.

– Вы думаете? – не могла поверить она.

Если одно‑два слова могут сделать человека счастливым, надо быть негодяем, чтобы отказать ему в этом.

– Точно говорю, – уверенным голосом соврал я. – Не виновата.

– А кто виноват?

Я еще раз слукавил:

– Змея.

– Вот! – всплеснула Зоя руками. – Я же им говорила! А они… Они сказали, что никакой змеи не было и быть не могло. Я сначала им не поверила, но потом…

– Но потом поверила?

– Да, потом поверила. Ну действительно, откуда могла взяться там змея?

– И, поверив, что никакой змеи не было, решила, что Павел отравился пирожком.