В одежде я тоже никаких претензий на исключительность не заметил: потертые джинсы, серая майка и болотного цвета ветровка.

Человек как человек, ничего особенного.

– Ты кто? – спокойно, ничем не выдав своего удивления, спросил он.

– Тот, кто тебя остановит, – ответил я, поднимая пистолет.

После секундного замешательства он меня поправил:

– Ты труп.

Произнес так, что стало понятно: дай волю – убьет.

Иные буйные носятся с воплями «Поубиваю всех, порешу», и эти вопли истошные только смех вызывают и ничего кроме. А этот вроде тихо сказал, но у меня сразу мурашки по коже пошли. Голос его никак не сочетался с ординарной внешностью, был убедительным и властным. Ладно голос – в глазах, до этого тусклых, будто молния сверкнула. Парень был не так прост. Совсем не прост.

Нет, не зря у него такое прозвище, рассудил я. Ох не зря. Псих в натуре. Маньяк. Такой на самом деле может проникнуться, войти в транс и отбарабанить заклинание на «ять». А уж про то, что потом вытворит, и подумать страшно.

Чтобы скрыть свою озабоченность, я скептически улыбнулся.

– Убьешь, говоришь? Ну‑ну. – Затем стер с лица ухмылку и спросил вполне серьезно: – Что, Женя‑мальчик, понравилось убивать? Во вкус вошел?

За ним не заржавело.

– Не твое собачье дело, – отмерил он мне.

Вот так вот грубо.

Впрочем, его раздражение можно было понять. Заявилось какое‑то чудо незваное, пушкой размахивает, странное говорит. Будешь тут раздражаться. Но только мне его недовольство было до одного места.

– Слушай, ты, несуразное дитя перестройки, а чего ты всех так ненавидишь? – спросил я. – Ты же человек. Тебе дано любить. Почему, вместо того чтобы любить, убиваешь?

Помолчав, он произнес:

– Слабаки и неудачники должны уйти. – Даже скорее не произнес – изрек. И добавил в том же высокомерно‑назидательном тоне: – Вот первая заповедь любви.

Я хлопнул себя свободной рукой по лбу:

– А‑а, ну да, ну да. Как же это я мог забыть. Ведь Gott ist tot. Бог умер. Теперь ты, Женя‑мальчик, будешь у нас вместо Бога. Теперь ты будешь подталкивать падающих, раздавать испытания и снисходительно взирать на простертые к тебе руки. Нравится взирать на простертые руки? Тащишься от этого? А, Женя‑мальчик?

– Да пошел ты! – вызверился он. Задело, видать, за живое.

А я, продолжая гнуть свое, запричитал по‑стариковски:

– О‑хо‑хо‑хо хо‑хо. Еще один зверь, желающий проредить больное стадо, нарисовался. Сколько таких зверюг‑сверхчеловеков было на моей памяти, сколько еще будет – не счесть.

– Я первый и последний, – заносчиво и на полном серьезе заявил он.

Совсем‑совсем больной, подумал я, а вслух сказал:

– Ага, первый и последний, исключительный. – Потом поправил стволом очки и спросил: – А хочешь, я тебе одну умную вещь скажу?

Он ответил лаконично и зло:

– Обойдусь.

– Все равно скажу. И вот что скажу: пришел в этот мир человеком, ну так и будь человеком. И. вот что еще скажу: усилия надо прилагать не для того, чтобы стать сверхчеловеком, а для того чтобы быть человеком. Понимаешь? Повторяю еще раз для тех, кто в танке: усилия надо прилагать, чтобы оставаться человеком. Хотя бы.

Не знаю, Женя‑мальчик, трудно или не трудно быть богом, но знаю точно – человеком быть трудно. Постоянный напряг, ежесекундный выбор, вечно больное тело – все это, надо признать, выдерживать непросто.