– Ну‑ну, – скептически пробормотал я.

– Пардон, секунду, мне нужно, – неожиданно сказал хозяин и неверным шагом направился в сторону туалета.

Когда дверь за ним захлопнулась, я, так и не дождавшись приглашения, прошел в огромную комнату‑студию, где было много стекла, металла и света. Сразу бросился в глаза висящий на стене телевизор. Его жидкокристаллический экран был таким огромным, что мне невольно захотелось оценить качество картинки. Рука сама потянулась к лежащему на журнальном столике пульту. Щелк – и на экране появилась деятельная Ксения Общак. Девушка занималась привычным делом – кидала понты и учила простолюдинов жить. Я машинально – упаси меня Сила от чужой глупости, своей под завязку – вырубил звук, и светская львица стала походить на аквариумную рыбу: буль‑буль, буль‑буль, буль‑буль.

Недавно Ашгарр здорово ошарашил меня, сообщив между делом, что эта блондинка в шоколаде разродилась книгой. Когда я спросил, а зачем это ей, Ашгарр задумался. Надолго. Но потом все‑таки объяснил. Сказал, что все материальное в стране уже есть, а кое‑чего попросту многовато. Отдельные граждане уже обкушались. Однако дышать этим самым «отдельным» все труднее и труднее, потому что богатство не может заменить духовных начал. Вожделея подлинности, и пускаются в самообман.

Тем временем в комнату вошел хозяин.

– Так что же вы умыкнули из могилы, любезный Леонид Петрович? – спросил я, не оборачиваясь.

– Ничего я не укым… не умыкал, – сказал упрямец и тут же предложил: – Тяпнете, за упокой души грешной? Лешку мы нашего сегодня… Не успели его, а тут Эдька… головы лишился. Вы только видели бы… Не, лучше этого не видеть. Так я плесну?

Я не удостоил его ответом, переключил телевизор на CMC‑викторину и, с ходу отгадав название столицы Бельгии, поинтересовался:

– Леонид Петрович, скажите, вы уже утрясли все свои неотложные дела?

– Какие дела? – не понял он. – Вы о чем?

– Я о том, что вы скоро умрете.

– Умру? – тупо переспросил Домбровский.

– Даже не вопрос, умрете, – подтвердил я. – В принципе, вы уже мертвы. И вы сами это отлично знаете.

– Ну, это мы еще… – начал было он храбро, но вдруг пьяно икнул, всхлипнул и, похлопав меня по плечу, задал извечный русский вопрос: – Что же делать?

– Отдать мне то, что взяли из могилы, – продолжая переключать каналы, вполголоса ответил я. – И как можно скорее.

– Но, блин, я ничего…

Мне это порядком надоело. Бросив пульт на кресло, я с разворота врезал парню в челюсть.

Почему поступил так резко, трудно сказать. Пусть на этот вопрос ответит тот, кто возьмется написать докторскую диссертацию на тему: «Особенности работы сознания дракона в условиях расщепленной индивидуальности». Сам я не отвечу.

Удар вышел на славу: Домбровский рухнул на ламинированный паркет и отключился. Вернее, отключился он, еще падая. Дожидаться, когда придет в себя, я не стал, перешагнул через тело и отправился на кухню. Нашел кастрюлю посолиднее, набрал до краев холодной воды и, вернувшись в комнату, вылил все эти литры Домбровскому на голову.

Холодный душ подействовал на моего подопечного благодатно. Он, словно вынырнувший из полыньи морж, сделал «фр‑р‑р» и сразу открыл глаза.

– За что? – вполне трезвым голосом задал он справедливый вопрос.

– Сам знаешь, – ответил я, помогая ему подняться.

По‑собачьи тряхнув мокрыми волосами, он вяло возмутился:

– И, главное, за свои же деньги.

– Мы договорились мои методы не обсуждать, – напомнил я, протянул ему оброненную бутылку и спросил, оглядывая комнату: – Ну, так и где же это?

Он отхлебнул из горла и, вытерев плечом губы, обескураженно сказал:

– Под диваном.