– Что-нибудь не так? – спросил у нее проходивший мимо начальник охраны.

– Проверяю, чтобы так, – с достоинством ответила Маша, не прекращая лазанья.

«А вот и она!»

Начальник, чуть постояв рядом, удалился. Маша, пытаясь успокоиться, села и будто исподтишка, воровато взглянула на пропуск.

«Точно – Галина! Она… Змея подколодная… Ух, убила бы!»

Лицо на фотографии было красивым, продолговатым, с пухлыми, ярко накрашенными губами – даже на крошечной карточке видно, как намазалась!.

«А чего это я расстраиваюсь-то? – вдруг одернула сама себя Маша. – Еще не хватало! Когда это мне Клавка плела, что Вадичка за этой сыкухой страдает? У, весной еще!.. И ничего не было. Вранье все это. Нашим бабам только намекни – такую историю распишут!.. Чего было и чего не было. Поговорит парень с девчонкой – и все уже, «она от него аборт сделала!». Может, эта проститутка сама под Вадичку роет – это может быть, да… А он? А он одну маму любит. Он знает, что мама никогда его не выдаст».

Маша еще раз посмотрела на карточку, запомнила, что эта Галька – ведущий экономист, и сунула пропуск назад в ячейку. Как бы эти сутки проклятущие досидеть без проблем… Холодно, сыро, через щели с улицу тянуло, и двор, разъезженный машинами, тоже не внушал радости. Подремать бы, но ходят и ходят эти все…

И все же, когда после пяти вечера через проходную двинулись начальники и итээровцы, Маша услыхала хорошо запомнившийся номер и фамилию – Феоктистова. Она мелко дрожащей рукой протянула зеленому пальто пропуск, а сама жадно вцепилась взглядом в лицо за стеклом. Видно было плохо – на дворе давно стемнело, а лампочки в целях экономии везде по заводу были вкручены слабые, едва живые. Чувствуя, как открывается сам собой рот, чтобы сказать подлюке Феоктистовой что-нибудь эдакое, Маша успела заметить, что лицо у этой Гальки красивое, не похожее на широкие лица выселковских баб, продолговатое и даже зимой заметно смуглое.

Феоктистова буркнула обычное для этой ситуации «спасибо, до свидания» и удалилась во мрак за проходной.

– До свиданьица вам, – едва просипела Маша.

Раздумывать о том, выглядела ли Феоктистова виноватой и не стыдно ли ей было смотреть в глаза несчастной старухи, у которой та собиралась украсть сына, было некогда. Наработавшиеся до умопомрачения начальники всякого ранга перли на выход плотным косяком, и Маша только и успевала брать и раскладывать пропуска. К шести часам все угомонились. Маша, оставшись одна в неуютном стеклянном закутке, принялась размышлять: а может, эта гадина и не знает, что Маша – это мама парнишки, на которого она охотится? Или не узнала ее в платке и казенном ватнике? А что – может быть… Все дежурные были примерно одного, пенсионного возраста, все полные и покрывались темными, вдовьими платками.

«Может, не знает… А как же она так – на моего Вадичку глаз положила, а меня не знает? Или просто в расчет не берет? Ага… Думает, если морду намазала, ей все так и пройдет? Ну уж нет! Старшего я проворонила, а уж младшенького не отдам. Не отдам!»

Когда в заводоуправлении погасли все окна, Маша поковыляла через двор на первый этаж здания, чтобы отогреться и чуток поспать.

«Да, зря тогда, когда Володька с «этой» хороводился, я их так… Похитрее надо было бы… Познакомиться, присмотреться к этой… Да и потихоньку-полегоньку сделать что-нибудь, чтоб она сама Вовку бросила… Увидел бы, кто его по-настоящему любит, убедился!»

Но старший сын был, похоже, безвозвратно для Маши потерян, а младшего нельзя было отдавать ни под каким видом… Остаться одной в этом доме, без помощи по хозяйству… Да и бог с ним, с этим хозяйством! Сыночку бы не упустить, любимого, кровинку… Похитрее надо бы как-то».