В таком вязко-горестном состоянии Маша досидела до вечера. Галька-проститутка так и не вернулась – на ее счастье. Уж Маша ей показала бы! Когда же мимо прокатилась волна отработавших заводчан, Маша как будто слегка пришла в себя, оклемалась.

Вспомнив, что у нее остался несъеденным обед, а в животе глухо бурчало от голода, Маша, переместившись в основное здание, с удовольствием поела. После того ей, разомлевшей, стало казаться – а ведь не все так плохо. Да, у сына очередное сердечное разочарование. Но ведь это как раз и должно убедить его наконец, что мама – единственное на земле существо, которое его по-настоящему любит и никогда не бросит. Должен же он понять, в конце концов… И перестать смотреть на всех девок и баб! Или так – пусть гуляет, пока еще молодой. Куда ж денешься-то от скотской этой мужской природы! Но чтоб сын не женился, и в дом к ней никого не приводил, и, самое главное, сам не ушел к жене, как это сделал старший брат. Вот что самое главное.

Уже ночью, умащиваясь на старом, выкинутом из дирекции диване, – работники все шутили, мол, знаем, кто и чем его так продавил! – Маша думала: а что, пусть бы Вадька отодрал как следует эту проститутку да забыл о ней напрочь… Знамо дело, мужикам такие быстро надоедают… Хотя Маша где-то глубоко в душе сознавала, что Вадик не такой – все за любовью гоняется, но думать так не хотелось, очень.

Утром, меняясь, Маша все смотрела за ворота: не мелькает ли где Вадик? Но в гараже ей сказали, что он здесь, на территории. Разыскивать его не было сил, ждать на морозе тем более, и Маша отправилась домой. Вечером она поговорит с ним построже, а пока надо что-то приготовить повкуснее, что было теперь еще более затруднительно, чем при Брежневе. Но Маша не расстарается… Пусть знает сыночка, что мама примет его всегда и любым.

Вадик появился дома довольно поздно, как-то чересчур долго переодевался, потом тщательно мыл руки, а сев за стол, отвернулся, как бывало, к окну, хотя за ним ничего не было видно, кроме морозного декабрьского вечера.

– Ты что ж, на мать и взглянуть не желаешь? – спросила Маша, ставя перед ним тарелку.

– Устал, извини, мам, – выдохнул Вадик и принялся поспешно хлебать суп.

Маша поняла – это чтобы с ней не разговаривать. Ну, она подождет.

– Вадичка, – вкрадчиво спросила Маша, когда он наконец отставил тарелку, – а чего это ты с этой… Галькой, а? Не пара она тебе, а, сы´на?

– Да, мама, не пара! Не пара! Тут ты права.

Он наконец поднял на нее глаза, и Маша увидела, что они сплошь в красных прожилках, будто Вадик плакал день и ночь напролет.

– Так и брось ее! – всплеснула руками Маша. – Брось!

– Мам, я не могу ее бросить! – Вадик опять отвернулся к окну.

– Да почему ж не можешь! Брось!

– Мама, я не могу ее бросить, потому что с ней никогда и не был! Не хочет она меня – ни видеть, ни слышать! Довольна? Ты довольна?!

Этого Маша никак не ожидала. Хотя почему?… Когда еще говорила Клавка… Но тогда Маша не поверила, что это Вадик за Феоктистовой шлындает, а не она за ним. Наверное, теперь Маша просто обиделась за сына.

– А чего это она тебя… так? – Маша не смогла найти слов для обозначения этих странных отношений.

– Не любит она меня. Не нужен я ей. Вот… – Вадик снова посмотрел на мать, только уже по-другому.