«Вот, вот, он понял!»

– Мне в принципе не слишком эти ваши сотки и нужны были. Верните мне все деньги, еще пять процентов за беспокойство и все, что я за оформление заплатил. Тогда аннулируем сделку. Согласны?

«Согласна!» – хотела крикнуть Маша, но осеклась. Это сколько же она сейчас ему должна будет?

– Да ведь деньги-то я этой отдала… И где ж я тебе еще и отступного возьму? – искренне удивилась Маша непонятливости собеседника.

– А вот это меня не колышет, мадам! – скривился Голованов в ехидной улыбке. – Или возвращайте все бабки конкретно, или катитесь с моей земли! Три дня на сборы! Все!

Маша пыталась лепетать ему вслед: «Ты пойми, сынок, пойми!», но Голованов, перестав церемониться, откинул с дороги старый венский стул и, громко топая, вышел вон.

«Ох, а что делать-то?! Ведь гонит, изверг, старуху из дому! Гонит! Не хочет понять, что я сыночку спасаю… Сердца материнского понять не может… И где ему, мужику-то?!»

Да, видно, придется ехать завтра в город, забирать у Феоктистовой деньги… А если не отдаст?! Ведь откажется, гадина! Скажет – ничего не видела, ничего не брала!.. А Маша-то, дура деревенская, у нее расписки не взяла и свидетелей не пригласила. Теперь-то Маша уразумела, зачем тогда Голованов и женку свою притащил, и приятелей – чтоб те могли подтвердить, что Маша и денежки взяла, и шампанское пила… И тут уж стало не до Вадика и его романа с Феоктистовой.

Надо было дом выручать. И не дом даже – всю Машину жизнь…

Следующее утро тоже выдалось промозгло-сырым. Ведь начался ноябрь, который случается в России гораздо чаще, чем апрель и июль, вместе взятые. Ломило все кости сразу, тяжела была голова – но куда денешься? Дом родительский, огородик, в котором каждая землинка как родная… Все спасать надо.

Еще до десяти утра Маша уже обосновалась в центре города, на другой стороне улицы, не спуская глаз с дверей цветочного магазина. Первой пришла какая-то пожилая баба, потом молоденькая девчонка, потом еще одна. Ушла пожилая – видно, уборщица, а Феоктистова все не показывалась. Наконец, совсем озябнув, Маша двинулась на штурм. Может, Феоктистова специально прячется от нее, зайдя в магазин через какой-нибудь потайной вход?

Маша толкнула стеклянную дверь. Девчонка, поправлявшая цветы в напольных вазонах, подняла голову.

– Что вы хотели?

– Галька Феоктистова где? – сразу, без обиняков, поставила Маша вопрос.

Девчонка вздрогнула и чуть отступила.

– А Галина Константиновна больше здесь не работает.

– Как?! Как это не работает?! Что ты врешь?!

– Я не вру, – надулась девчонка. – Почему вы так со мной разговариваете?

– Где Галька, я спрашиваю? – пошла на нее Маша, но, развернувшись, направилась в кабинет.

– Там ее нет! – взвизгнула девчонка. – Она уволилась… Она вообще уехала!

– Как?! – повернулась к ней Маша.

– Так, – чуть ехидно и даже торжествующе вскинула подбородок девчонка. – Уволилась и уехала. Из города уехала, насовсем.

– А куда? – безнадежно упавшим голосом спросила Маша – чтоб хоть не молчать.

– Не доложилась вот.

Похоже, эта незнакомая Маше девка была рада, что Маша не застала Феоктистову. А Феоктистова-то уехала.

Маша постояла посреди зала, начав почему-то ощущать несезонный запах травы и цветов. В магазин зашли несколько человек, девчонка, торжествующе зыркнув на Машу, занялась ими. Маша, остро прочувствовав свою здесь неуместность, поплелась к выходу.