Ощутив себя существом самого распоследнего сорта, не способным даже как следует наложить на себя руки, Светлана кинулась искать себе новый объект для обожания.

Она искала по принципу «от противного» и нашла его в лице простого водителя с десятилеткой и пролетарской грязью под ногтями. Он был на год моложе, доселе неженат, давно занимался боксом, вследствие чего в двадцать четыре года был покрыт разнокалиберными шрамами и не имел ни одного неотбитого и здорового органа, кроме разве что одного-двух. Мозги, по-видимому, в это число не входили, так как он мучился жуткими, до рвоты, головными болями.

Света влюбилась сумасшедше, отчаянно, сгорая он нежности и жалости. Она разрывалась между выпускными экзаменами в институте, работой и больницей, куда ежедневно таскала Толе Евсееву свежие пирожки и густые бульоны. Света мечтала о том, что этот простой и незамысловатый, как лопата, работяга будет любить ее со всей неистовой, неистраченной на предыдущие браки силой, ценить за образование, полученное в престижном вузе, гордиться ее нежной, тонкой красотой, умением себя вести и, главное, будет вкалывать день и ночь, чтобы обеспечить ей достойное существование.

Родители, понадеявшись, что первым отрицательным марьяжным опытом Света и ограничится, принялись отговаривать ее от второго замужества, а когда поняли, что она уперлась не на шутку, решительно посоветовали на их помощь в дальнейшем особенно не надеяться.

Ее вина перед родителями усугубилась и еще одним обстоятельством. Брат Димка подрастал, и становилось ясно, что Света не только отняла у него первородство, но и забрала себе практически весь запас достоинств, отпущенных им на двоих природой. Димка рос низеньким и откровенно некрасивым, хотя и был похож на хорошенькую сестру, и по всем предметам учился одинаково слабо. Потом, весьма рано и явно, обнаружилось еще одно неприятное качество, унаследованное от семьи матери: Димка был очень не дурак выпить.

А Светин роман тем временем завершился новым браком, рождением двух прелестных дочек-погодков и полным разочарованием в шоферской любви.

Нет, первые-то два года были вполне счастливыми. Толя был нежен и предупредителен ровно настолько, насколько позволяло его пролетарское происхождение и воспитание. Он обожал дочек и совсем не был в претензии, что нет сына — чего, памятуя собственный грех, опасалась Света. Он вставал к ним по ночам, менял пеленки и гулял с коляской.

Жили они в Толиной комнате в коммуналке, и Света, будучи на сносях, с крохотной Ксюшей под мышкой, ходила по райисполкомам выбивать квартиру. Переехать из «вороньей слободки» им удалось только тогда, когда Соне было уже два года. Тут-то, перестав стесняться многочисленных соседей, Толяша и показал свое истинное лицо.

Поняв, что с его реакцией и здоровьем боксерской карьеры не сделаешь и его потолок — титул чемпиона района в полусреднем весе, он начал пить. Он обзывал Свету «сукой и проституткой», говорил, что «руки у нее растут из жопы», денег на житье не давал и толку никакого от вспышек его любовной страсти не было, разве что многочисленные аборты. Света оказалась из тех несчастных женщин, над которыми «только штанами потряси, и она в «залете», а о предохранении шофер (в отличие от инженера) и слышать не желал, считая, что предохраняются только шлюхи и только с чужими мужиками, а жена на то и жена, чтобы с ней все было естественно.

Скоро обнаружилось и еще одно принципиальное отличие между Светиными мужьями: первый, будучи старше и образованнее, хотя бы не попрекал Свету невысоким заработком.