Давид спустился со сцены, подошел к Сергею, пожал руку, сел рядом.

— Что-то наш Эдик запылал вдруг, — весело сказал он, и Сергей понял, что не только у него именно такие огненные ассоциации.

— Он что-то говорил про аранжировку. Это что, не твоя музыка?

— В том-то и дело, что нет. Он сам решил ее написать, хотя нот не знает. Часа три с ним сидели, он мне напевал мелодии и подробно объяснял, как это все должно звучать. Все это было бы смешно, Сергей, — вдруг серьезным тоном добавил Давид, — но только музыка-то… музыка-то, что называется, от Бога. Настоящая музыка.

Сергей знал, что Давид талантливый композитор, и уж если он согласился так безропотно аранжировать мелодии, напетые полным дилетантом, значит, это действительно серьезно.

— Мне казалось, что музыкальный дар так внезапно не прорезывается, да и вообще любой дар…

— М-да, науке подобные случаи неизвестны. Ну ладно там в литературе, ну в живописи — Гоген там и прочее, — но музыка… да, обычно с детства. Что-то его вдруг ударило, а? Яблоко свалилось с дерева, да не простое. Но я не шучу, Сергей. Не знаю, что он задумал с пьесой, но по музыке что-то дьявольское.

Давид перегнулся через кресло Сергея и обратился к Батанову:

— Уж вы, Евгений Сергеевич, проникнитесь. Надо помочь юному дарованию. Музы вам скажут спасибо.

— Лучше бы они деньжат подкинули, ваши музы, — вздохнул Батанов.

Власов вернулся, прошел в ложу. Он был уже спокойнее. Глянул в зал, кивнул Сергею.

— Давид, на сегодня ты свободен, — сказал он. — Прошу тебя, договорись как-нибудь с камерным, ну нельзя без него.

— Хорошо, я попробую уговорить, — отозвался Каган. — Ну пока. Пойду еще поработаю.

Он вышел. Эдик опустился в кресло, потом сказал актерам:

— Я, наверно, не совсем правильно сделал. Я попробую вам объяснить суть своего замысла. Вы можете спуститься в зал, сесть. На сегодня хватит. Я сейчас расскажу, как я вижу будущий спектакль, а потом — несколько слов о сегодняшней репетиции и о предстоящих репетициях.

Актеры расселись в партере, только Алина и балерины предпочли остаться на сцене.

— «Макбета» ставят реже, чем «Гамлета» или «Ромео и Джульетту». Здесь нет особой интриги, меньше драматических ходов, все кажется грубее и проще: честолюбец и властолюбец, подталкиваемый еще более честолюбивой женой, убивает всех соперников в борьбе за трон, потом свидетелей или возможных мстителей и в конце концов гибнет, что называется, по уши в крови. Симпатий эта фигура, в отличие от того же Гамлета или Лира, обычно не вызывает. Он не слишком колеблется, он способен убить спящего соперника, он идет на поводу у предсказывающих ему судьбу ведьм, в отличие, например, от Эдипа, бросившего вызов судьбе.

Все это так. Но мне кажется, что Макбет — один из самых лиричных героев Шекспира, как ни странно это звучит. Я вижу его человеком, открывшим внезапно для себя иной мир, божественный, горний мир. И этот мир я хочу показать не зловещим и мрачным, представленным уродливыми ведьмами, а прекрасным, как карнавал — кружение, танец, веселое действо, развлечение богов. Это не ведьмы, по сути дела, а богини судьбы. Они дразнят Макбета, его жену, манят их в свой мир, мир Олимпа, воплотившихся грез. Вот почему я хочу, чтобы они танцевали на сцене практически весь спектакль, наблюдая, но не вмешиваясь в действо.

Макбет стремится к власти. Но что есть власть? Интриги, политиканство, тяжелая возня, грязь, а главное — проституирование личности, необходимость подчинить себя реалиям бытия, потребностям толпы. Власть — это сублимация не воплотившейся мечты, ложный путь ее воплощения.