Топкай почесал в затылке: зачем Митьку шайтан несет? Ясак давно уплачен,, бунтовать вроде в округе никто не собирается. Однако гостя надо встречать. Лужавуй велел Топкаихе прибрать в кудо, сам вышел на дорогу.

И еще больше удивился. Суслопаров ехал один, без стрельцов. Осадил жеребца перед Топкаем, легко выскочил из санного возка:

—    Гостей, Топкай, принимаешь?!

—    Гостю мы всегда рады. Хорошо ли доехал?

—    Доехал, слава богу, хорошо. Малость приостыл.

—    Пойдем в кудо, погрейся.

Суслопаров ввалился в кудо, скинул заячий тулуп, снял ушанку, обнажил круглую, большую, как арбуз, голову, погладил ладонью лысину.

—    Давно я у тя не был, стосковался, прямо беда! — гость хитро блеснул глазами, заглянул в котел, висевший над очагом посреди кудо, прошел в угол, крутанул жерновку, па которой перемалывалось зерно, стрельнул глазом под нары: — Коришка, младшенький-то, где?

—    В караулке. На. вышке сидит. Очередь подошла.

—    А случаем не в кузнице? Он ведь у гя подмастерьем у кузнеца был?

—    Давно. Пять зим прошло с тех пор. Кузнеца не стало, кузница заперта.

—    Да, да. Проезжал я мимо, видел. Крышу всю снегом завалило. Только вот прямо беда—отдушина на кры ше откуль-то взялась, и сажей окинута. Отчего бы?

—    Не замечал, право.

—    Про царский указ помнишь?

—    Какой? Много их было.

—    Чтобы черемисам железо не держать, никакую кузнь не ковать. За ослушание смерть.

—    А мы и не ковали. Кузнец у нас русский был. Про русских указа не было.

—    Как его звали-то? Я чтой-то запамятовал.

—    Илья ему имя.

—    Ну-ну. Так почему он ушел?

—    Ты что, Митька, совсем память потерял? Сам же приезжал, сам кричал, грозился, хотел в Москву царю писать...

—    Но я же потом гнев на милость сменил. Узнал, что он только серпы кует, лемехи, а оружие никакое не кует И обещал я смотреть на сие дело сквозь пальцы.

—    А кузнец тебе не поверил. Ты ведь хитер как лис...

—    Да и у него, видно, рыльце-то в пушку, а?

—    Не знаю.

—    А я знаю. Разбойник твой кузнец! В минулое бунтовое время озоровал он супротив царя, на Каме более тысячи мятежников водил.

—    Может, другой какой? Наш Илейка честный, добрый человек был.

—    Он! Известна стало — ушел он от вас снова на Каму, работал у лаишевского помещика Бекбулата в кузне. А как пошли его розыски, снова утек. А бежать ему боле, как к тебе, некуда. Уж, поди, сопрятал в каку зимовку? Тебя хитростью тоже бог не обидел. Не зря на караулке зимой и летом сторожей держишь. Меня, наверно, еще на Ошле заприметил, а?

—    Ты, Суслопар, старика не обижай. Когда я тебя обманывал? Я врать не умею.

—    Почему тогда на кузне в отдушине сажа? Почему туда тропка в снегу проторена? Если кузнеца нет, стало быть, сын твой кует. А это еще и того хуже. Может, он пики да мечи ладит? Давай отпирай кузню. Поглядим.

Топкай накинул на плечи чапан, надел шапку.

Кузница стояла на отшибе, за илемом. И верно, тропка протоптана, отдушина на крыше окинута сажей.