С Иганом все было по-другому. Этот мужчина обладал удивительным чувством стиля, которое проявлялось даже в постели. Когда он разделся и встал, разглядывая ее, Алекса с восхищением отметила, что он похож на вагнеровского Лоэнгрина — светловолосый, крепкий, мускулистый.

На несколько мгновений оба застыли, восхищаясь друг другом.

— Как ты прекрасна! — воскликнул Иган, привлекая ее к себе. — Твое тело — образец классической симметрии, ты Афродита во плоти.

Иган целовал и умело ласкал с нежностью и каким-то даже благоговением, подушечками больших пальцев он потирал ее соски, заставляя трепетать от желания.

Алекса была поражена его силой, когда Иган без труда поднял ее и посадил на себя, мгновенно проникая в нее. Он стоял, слегка покачиваясь, а Алекса сидела на нем, обвив его ногами. Ей еще не приходилось заниматься любовью в такой позе, было в этом что-то порочно-эротичное.

Потом они упали на кровать и слились в глубоком поцелуе. Иган вонзался в нее яростными толчками, в полумраке комнаты его глаза превратились в два голубых огонька.

Алекса чувствовала, что разрядка близка, но никак не могла ее достичь, а Иган больше не мог сдерживаться. Чуть позже он раздвинул ее бедра, склонился над ней и языком довел ее до экстаза.

Алекса заснула в его объятиях.

Утром Алекса чувствовала себя отвратительно. Иган объяснил ее состояние похмельем и ушел в свой номер, оставив отсыпаться. На самом деле к похмелью добавилась утренняя тошнота, которую Алекса кляла вместе с причиной, ее вызывающей. В результате она чувствовала себя еле живой и впервые ощутила на себе, что означает выражение «утро после веселой ночки».

Однако, поспав еще часок и приняв ванну, она почувствовала себя гораздо лучше — во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы встретить новый день. Только что прошел дождь, и мокрые листья деревьев блестели на солнце. С Потомака дул теплый ветер, напоминая о близком лете.

Ресторан в Джорджтауне, куда Алекса и Иган отправились на поздний завтрак, ничем особенно не отличался от других и был битком набит молодежью. Дожидаясь, пока освободится столик, они расположились на открытой веранде, выходящей на канал. Конечно, Алексе не следовало пить, но она чувствовала, что ей это совершенно необходимо.

Иган, который терпеть не мог ждать чего бы то ни было, сидел мрачный и молчаливый. Алекса почувствовала, что рядом находится совершенно чужой ей человек, и внезапно устыдилась их вчерашней близости.

Алекса уставилась на воду неглубокого канала и почему-то вспомнила о временах, когда они с Филиппом проводили здесь выходные. Как им было тогда весело! Они осматривали достопримечательности, посещали галереи, бродили по мощеным дорожкам вдоль берегов канала, устраивали ленчи и обеды в недорогих ресторанчиках и маленьких бистро.

А сейчас ее окружают люди лет двадцати-двадцати пяти, и с ней нет любимого… На глаза навернулись слезы, и Алекса сердито вытерла их. Это ностальгия, только и всего. И по чему? По отношениям, которые на самом деле оказались фальшивыми.

Господи, ведь Филипп отлетел к ней рикошетом, в то время как тосковал по Гейл. Как он мог быть таким идиотом, чтобы вернуться к женщине, которая его уже один раз бросила? И как Алекса может быть такой идиоткой, чтобы по-прежнему его любить? Ведь она уже не в том возрасте, когда верят во всякую романтическую чушь. Романтика — выдумка, а то, что происходит сейчас, — реальность.

Иган обнял ее за талию. Алекса обернулась и увидела, что он улыбается.

— Дорогая, столик ждет нас.

Алекса думала о том, что ей больше подходит Иган.