Напрасно Филипп объяснял, что отец Гейл тяжело болен, и все свободное время девушка проводит с ним в Далласе. Правда, Филиппа тоже не приглашали в дом Роджерсов, но он считал, что это из-за болезни главы семейства.

Когда Филипп сделал Гейл предложение, она ответила уклончиво. «Брак — это старомодно», — говорила она, не возражая против того, чтобы жить с ним вместе. Филипп легко соглашался признать себя старомодным. Его родители были счастливы в браке, и он не видел причин, почему бы любящей паре не оформить свои отношения официально.

В конце концов Гейл, кажется, поддалась на уговоры и, собираясь поехать в Даллас, обещала поговорить с родителями. Однако любимая не вернулась, а через некоторое время Филипп узнал от ее соседки по квартире, что все вещи Гейл собраны и отправлены в Даллас.

Филипп пытался позвонить ей, но ему так и не удалось поговорить с Гейл. Молодой человек оставлял сообщения, но она ни разу не перезвонила и ни на одно из его писем не ответила.

Не желая верить, что его попросту бросили, Филипп решил лететь в Даллас и отправил телеграмму, сообщая о своих планах. На этот раз Гейл написала, что ее семья положила конец их роману, что она все еще его любит, но… Письмо, полное лишь вежливых извинений и сожалений, больно ранило Филиппа.

Разумом он понимал, что не имеет права винить Гейл: девушка привыкла к богатству, а он, выходец из среднего класса, был игроком другой лиги. Однако Филипп был раздавлен открытием, что Гейл его не любит, во всяком случае, не настолько любит, чтобы противостоять давлению семьи. Но больше всего его угнетала мысль, что Гейл в него не верит.

Однако сам Филипп верил в себя и, оправившись от недолгой депрессии, с еще большей энергией взялся за работу. В течение следующих двух лет он, уйдя с местного телевидения, работал в мадридском корпункте программы новостей. Оттуда его снова перевели в Вашингтон, уже в качестве второго ведущего программы. К этому времени Филипп успел выкинуть из головы Гейл, а скоро он встретил Алексу.

В кабинет заглянула Брук:

— Вы уже вернулись с ленча или так и не уходили?

Филипп вздрогнул и поднял голову:

— Нет, я не проголодался.

— Но нельзя же совсем не есть, — заявила Брук тоном заботливой мамаши. — У меня осталась баночка черничного йогурта, может, принести?

Он кивнул. Через несколько минут позвонила Алекса и похвасталась, что купила всем членам его семьи отличные подарки. Услышав ее приятный низкий голос, в котором звучало радостное возбуждение, Филипп почувствовал, что его захлестнула жаркая волна любви к ней.

— Замечательно, дорогая. С твоей стороны очень великодушно взвалить на себя и эту обязанность.

— Это не обязанность, я обожаю ходить по магазинам. А когда повсюду полно народу и царит предпраздничный ажиотаж, это еще интереснее. Наверное, дело в том, что мои родители не уделяли особого внимания Рождеству. Для них всегда имела значение только музыка. До сих пор помню, как я чуть ли не часами сидела неподвижно, слушая «Ораторию» Баха. Я попросила миссис Радо приготовить обед, чтобы мы могли вечером заняться подарками, все завернуть и подписать. Надеюсь, ты не против?

Филипп не возражал. Разговор с женой вернул его в настоящее и помог восстановить душевное равновесие. Он очень любил Алексу и никогда не говорил ей о Гейл. Филипп рассудил, что рассказать часть правды было бы еще хуже, чем притвориться, будто Гейл в его жизни никогда не существовало. Он и сейчас так думал.

В конце концов, Гейл — всего лишь очередной гость его ток-шоу, и об их прежних отношениях не будет сказано ни слова. Она заинтересована в рекламе своей благотворительной деятельности, а не в том, чтобы вытаскивать на свет Божий подробности своего далекого прошлого. К тому же ей нужно считаться с дочерью.