— И, вместо этого, они дадут всему умереть? — сказал Ота, наконец открывая глаза и глядя на собеседника. Старый гальт не отвел взгляд. Потом он заговорил, с такими обдуманностью и рассудительностью, которые почти заставляли слушателя забыть, что говорят именно о нем.

— Ты не понимаешь глубину пропасти, в которую упали эти люди. Ты ранил каждого человека в Совете, каждого по-своему, но всех глубоко. Большинство из них опозорено с того дня, как это произошло. По их мнению, они меньше, чем люди, и только из-за Хайема. Допустим, кто-то унизил и искалечил тебя. Что бы ты почувствовал, если бы он захотел жениться на Эе?

— И никто из них не видит смысл?

— Некоторые, — сказал Баласар с каменным взглядом. — Некоторые из них думают, что твое предложение — самая лучшая надежда, которая у нас есть. Но их не хватит, чтобы выиграть голосование.

— У меня есть неделя. Как я могу убедить их? — спросил Ота.

Баласар красноречиво промолчал.

— Хорошо, — сказал Ота, и добавил: — Могу ли я предложить тебе особое крепкое вино?

— Мне кажется, нужно, — сказал Баласар. — И ты что-то такое сказал об огне в очаге.

Когда эскадра кораблей Хайема с Отой во главе встала на якорь, он не знал, какие у него будут отношения с Баласаром Джайсом. Возможно Баласар тоже испытывал чувство неловкости, но он этого никогда не показывал. С бывшим генералом было легко иметь дело — они оба испытали глубокую печаль, увидев, что их неудачное руководство верными людьми привело тех к смерти; оба занимались хрупкой дипломатией во время долгой зимы в тесном контакте с людьми, которые были их врагами осенью; оба несли вес, который пал на плечи тех, кто изменил лицо мира. Ота и Баласар обнаружили, что эти переговоры могли вести только они одни. Так они стали первыми дипломатами, потом друзьями, а сейчас дружба перешла во что-то другое, более глубокое и более печальное. Они, возможно, стали товарищами по скорби над кроватями их смертельно больных империй.

Настала ночь, через облака поднялась луна, в очаге замерцал огонь, к умершим было уголькам добавили свежий уголь и вернули их к жизни. Двое говорили и смеялись, обменивались шутками и воспоминаниями. Ота, как всегда, испытывал далекий укол вины, наслаждаясь обществом человека, который убил так много невиновных в войне против Хайема и андата. И, как всегда, попытался выбросить вину из головы. Лучше забыть о руинах Нантани, о телах дай-кво и его поэтов, о трупах собственных людей Оты, разбросанных, как сжатые серпом стебли пшеницы. Лучше забыть запах объятых огнем книг. Да, лучше, но трудно. Он знал, что никогда не забудет.

Он уже был более чем наполовину пьян, когда разговор перешел на незаконченное письмо, все еще лежавшее на столе.

— Это жалко, я полагаю, — сказал Ота, — но эта привычка, которую я завел.

— Не думаю, что это жалко, — возразил Баласар. — Ты сохранил веру в нее. В то, кем она была для тебя, и кем все еще является. Это замечательно.

— На самом деле скорее сентиментально, — сказал Ота. — Но, надеюсь, она мне это простит. Я бы хотел, чтобы она могла написать ответ. Бывали случаи, когда она мгновенно находила правильное решение, и я сомневаюсь, что когда-нибудь нашел бы его. Если бы она была здесь, она бы нашла способ выиграть голосование.

— Я его не вижу, — печально сказал Баласар.

Ота принял позу исправления, заодно пролив немного вина из пиалы.

— Она смотрела на дело с другой точки зрения, — сказал он. — Она была… она…

Что-то задвигалось в сознании Оты, пробираясь через туман. Что-то было. Он только подумал о нем, и сейчас оно опять почти ушло.