Спрашивал я себя о нужности того, что только что совершил, передав все эти знания Ломоносову, но сразу же гнал сомнения. Так больше нельзя, самому не осилить и десятой части. Ну, не стану же я составлять учебники по алгебре, учитывая, что мои знания не систематические и, по сути, я знаю ее фрагментарно.

Я долго сомневался передавать записи. Только когда понял, что времени нет ни на что, и не смог выбрать способ как-то иначе рассказать о своих «откровениях», решился. Ломоносов представлялся менее подверженным мистицизмом, или религиозным фанатизмом. Я рассчитывал, что, как только ученый высмотрит в записках для себя нечто интересное, ему будет плевать какие такие силы даровали знания, если только в ключе «дайте еще».

Пусть люди и занимаются своим делом, используя мои знания. Сейчас же к Ломоносову будут приставлены филеры, — тоже новшество, но нужное, по мере появления вокруг меня множества людей. Никто к нему не подступится. В любой момент может быть отдана команда на ликвидацию ученого. Очень надеюсь, что такого решения принимать не придется ни-ког-да.

— Я хотел бы попросить у Вас, Ваше императорское Высочество, помощи, — начал было разговор Ломоносов на второй день после моих откровений, когда большой поезд, в составе которого была и моя карета, расположился на ночевку в дне пути от Москвы.

— Вы выглядите испуганным, — сказал я, догадываясь, что именно хотел бы просить ученый.

— Этим бумагам нужна охрана. Я буду брать только частями, пометив себе темы и направления, — сказал Михаил Васильевич.

— Сие верно, — говорил я. — Мне было важно, чтобы Вы прониклись смыслами.

— Уж проникся! Мне в лабораторию потребно поспешать. Градусник, что Вы начертали — это чудо, много людей можно спасти, — загорелся научным азартом Ломоносов.

— Так еще для его изобретения нужно изучить температуры определить деления, — сомневался я в возможности изобрести нормальный градусник.

— Я верю, Ваше Высочество, что Вас, как вы сказали, уж не серчайте — ликом измазали по пыли на столе, но учиться было бы не дурным и нынче, ибо не ведаете того, что в мире науки происходит, — ученый рассмеялся. — Господин Цельсий уже работает, а мы еще раньше его будем, утрем нос немчуре… Простите государь-цесаревич. Вы же не знали о господине Цельсии?

— Да, ничего, толком я о Цельсии не знал. А на счет иного, так я себя уже давно русским мню, так что утирайте нос немчуре без оглядки на меня, но все с умом и осторожностью, а Цельсия подумайте, может и к нам переманить, серебра не пожалею, если нужен будет, — вернул я улыбку профессору.

По прибытии в Москву, прямо на въездном шлагбауме, мне вручили депешу с повелением срочно явиться пред светлые очи тетушки. Пришлось быстро, прямо на пункте пропуска переодеваться из дорожного мундира в парадный, умываться и чистить сапоги. Благо слуги работали всегда удивительно предусмотрительно, и парадный мундир выглядел безупречно, словно только принесенным портным.

— Ваня, оставь нас, хочу говорить с племянником, уж прости друг любезный, — сказала государыня, как только я зашел к ней в спальню.

Было очевидным, что самочувствие государыни не очень соответствует образу озорной и шальной императрицы. Постепенно, но неуклонно Елизавета сдает. Помниться, в иной реальности, она прожила то ли до конца Семилетней войны, то ли почти что.