— Не верю, я, уж простите, в предательство, турки могли и сами подгадать удобство для атаки. Но то верно, Ваше императорское высочество, нельзя бить туда, где нас ждут, — вступил в разговор чаще осторожный в решениях Виллим Виллимович Фермор. — Но в Петербурге осведомлены об изменениях плана?

— Виллим Виллимович, под мою ответственность, да и решение сие было от Петра Салтыкова, он знает о турках на направлении Ясс и уже сам готовит оборону. А я еще раз сказываю, что разобраться нужно, откуда турки проведали сие. Казаки-егеря взяли у Бухареста языка — османского пашу, который много чего интересного рассказал. Они будут там стоять и ждать нашего удара, а после уже сами собирались идти на Яссы. Так что я уже послал туда Миниха в помощь к Салтыкову, дабы устроить укрепления — что успеют. Там же и стоять нужно. А бить супостата предлагаю тут, у Измаила с привлечением и тех сил, что собирались для удара на Бухарест.

— Но кто предал? — возмутился Румянцев. — Скоты!

— Разберемся, я уже послал Шешковскому вести, он разузнает, — ответил я, удивляясь вспыльчивости и мужицкой брани Петра Александровича.

Румянцев становился все более рассудительным и даже угрюмым. Та вольность и веселость, что была присуща ему ранее, испарялась после женитьбы. Да, его батюшка продавил-таки идею с венчанием полководца на княжне Галициной, от чего Петр впал в уныние. Екатерина Михайловна Голицына, дочь фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына, была безумно влюблена в младшего Румянцева, чего не скажешь о Петре. Мой, надуюсь друг, не был впечатлен суженой. Да, красавицей ее не назовешь! Так что Румянцев становится все более угрюмым, но при этом не забывает задирать мадамам подолы при первом удобном случае, но вне службы [в реальной истории Румянцев виделся с женой только для зачатия детей, а после общался исключительно при помощи эпистолярного жанра, закидывая письмами, при том, что женщины у него были].

Через два дня стали подходить передовые отряды турок. Первая попытка форсирования Дуная была предпринята ниже по течению в шести верстах от ближайшего укрепления Измаила. Казаки выявили скопление сил неприятеля, и Фермор успел подвести артиллерию и ударить по османскому воинству, уже частью перебравшемуся на наш берег реки. Виллим Виллимович было выказал сомнение в необходимости препятствования переправе, но мой нагоняй, как и общее непонимание всех офицеров о нерешительности командующего, сделали свое дело и случилась первая крайне неприятная для турок ситуация. Да, риск был, но эффект неожиданности и в некотором роде удача, что дивизия Василия Петровича Капниста еще не ушла в свой рейд, сыграли свою роль. Да и калмыки с казаками прибыли с подмогой. Русские ударили по перебравшемуся через Дунай авангарду противника. В итоге семь тысяч неприятельского войска двухсотые, чуть меньше трех тысяч трехсотые, из тех, кто еще имел шансы выжить. Что настораживало — никто в стане османов не побежал, сражались турки с остервенением даже, когда начался полный разгром. Отсюда и их большие потери. Из-за упорства неприятеля были и у нас убитые — до трех сотен погибших, чего можно было избежать [подобное соотношение потерь вполне в духе, к примеру, русско-турецкой войны 1768 года].

Еще три дня ничего не происходило — наша мобильная группа маневрировала вдоль берега, напротив неприятеля. Но на четвертый день турки пошли в решительное наступление. Не считаясь с потерями, они плыли на плотах и каких-то лодках, подошедшие наши два пакетбота работали на раскол стволов, но плацдарм неприятель занял. Эта переправа фанатичным османам далась огромной кровью. Наша же мобильная группа не успела вовремя среагировать и планомерно отступить, от чего четыре орудия были потеряны, как и более ста пятидесяти солдат и казаков. Русские потери были бы еще больше, если бы не помощь кораблей.