— Вам пора, я не просто настаиваю, Ваше императорское Высочество, прикажите меня казнить, но в осаженном городе Вам делать нечего, — Фермор настаивал на моем скором отъезде, пока Измаил еще не был взят в окружение.

Я это и сам понимал. Как говориться: «Мавр сделал свое дело, пора и честь знать». Прибыло более чем достаточно вооружения, провианта и фуража, мною лично проведены беседы с предводителями калмыков, башкир, иными иноплеменниками, как и с казаками. Увидел, что именно сделано в Измаиле и еще раз похвалил себя, что вытянул из ссылки Миниха. Так что свою задачу воодушевить войска, показаться перед русским воинством, проконтролировать логистику, все это было сделано, можно и уезжать. Необходимо посетить Яссы, встретится там со знатью, дать денег переселенцам на обустройство, целых три телеги серебра везу. Но только тем положено будет вспомоществование, кто решит принять подданство Российской империи.

Измаил нельзя было назвать непреступной крепостью. Знал я описание той твердыни, что в иной истории покорилась героическому и решительному натиску Суворова, да и был в прошлой жизни в музее битвы в самом, на тот момент украинском городе. В Измаиле, в двадцать первом веке, была грандиозная панорама штурма, вполне адекватные и эрудированные музейные работники. Я тогда решился помочить ноги в грязно-сером Дунае, который сейчас больше похож на «голубой», воспетый в вальсах, пришел на городской пляж, а он оказался на территории некогда существовавшей крепости, память о которой сохранилась в музее, ну и в небольшой части полуразрушенной стены с воротами.

Та крепость конца восемнадцатого века была верхом инженерной мысли современности, просто с невообразимым рвом, бастионами и множеством пушек. Построить такие масштабные укрепления, у нас не было времени. Но и без этого успели соорудить три дополнительных земельно-деревянных бастиона, каждый из которых сообщался подземным переходом с цитаделью. Между бастионами был вал, ров, равелины с артиллерийскими позициями. Взять наши укрепления возможно только профессионалами своего дела и то морем пролитой крови.

Выявил я за время своего присутствия и много нарушений и небрежности. В принципе, такая инспекция и была одной из главных целей моего вояжа. Армию нужно обучать учету и дисциплине. Воевать — это лишь итог большой работы по созданию условий для солдата и военачальника. Мой же статус помогал пробить стену непонимания там, где это было крайне сложно сделать командирам. Прав был Суворов, тот военачальник, в иной реальности, когда говорил, что интенданта, отслужившего уже некоторое время на своем месте, можно без угрызений морали расстреливать — по любому найдется за что.

Ну и состоялись первые вручения медалей «За Отвагу», трех «Георгиевских крестов» и присуждено звание Героя России с вручением золотой звезды и «Ордена Славы» — ротмистр Валишевский первым удостоился этой награды. Сейчас герой, который не позволил коннице противника ударить во фланг артиллеристов, излечивается от ранения и будет отправлен с оказией в Хаджибей и после в Петербург. Всем были выплачены деньги, и уже в солдатской среде наметилось повышение боевого духа, многие захотели награды, особенно когда к ним дается и такая деньга, что доброго пахотного коня купить можно, или корову с теленком. Остается только размышлять, почему раньше нельзя было удостоить солдат такой мотивацией воевать, они же теперь за награду турок голыми руками рвать станут.

За день до полного взятия в осаду Измаила я, в сопровождении трех сотен моей личной казачьей гвардии отправился в Яссы.

*………*………*

Петергоф.

26 мая 1750 года.

Екатерина Алексеевна пребывала в унынии.