7 июля 1750 года.

Пятого июля было объявлено в некотором роде перемирие. Жаль, что пока нет перемирия, которое венчало бы переговоры с османами, а лишь мы с Шуваловыми решили поговорить. Однако, и этого немало.

Я не сомневался в результате своих ответных действий против уже практически всесильного семейства. При рациональном подходе и с уже имеющимися ресурсами, загнать меня «под плинтус» не получилось бы и без того компромата, что я имел на Шуваловых. За меня были многие: казаки, армия, более-менее благонадежное положение в гвардии, кроме тех, как я их называю «обнаглевших трехстах». Это гвардейцы, что принимали непосредственное участие в елизаветинском перевороте и которые считались неприкосновенными. Эти «кумовья», а многих детей гвардейцев действительно крестила Елизавета Петровна, наглели все больше. Они не занимались совершенствованием своих боевых качеств, дебоширили в трактирах. Когда же в воздухе начало витать некими событиями и рекрутеры от Шуваловых решили прозондировать настроение гвардии, «кумовья» были не готовы к новым свершениям. Иные в гвардии, либо воздержались от проявления активности, или вовсе посчитали момент подходящим, чтобы решить некоторые свои личные споры с неприкасаемыми «елизаветинцами». Три десятка дуэлей, только входящих в моду в России, и новая поросль гвардии показала свою силу.

Елизавета же молчала, она так же миловалась с Иваном Шуваловым, просто не выпуская его из своих покоев. По крайней мере, об этом судачил двор, ибо иные причины для частого пребывания Елизаветы в постели, жаждущие любовных историй, не находили. Государыня меж тем, а скорее кто-то ею назначенный, создала новую систему охраны дворца, где кроме гвардейцев стали дежурить егеря, запорожские казаки и иные доверенные люди, скорее всего Алексея Григорьевича Разумовского. Как по мне, так Елизавете было незачем волноваться, но «прививка» от дворцовых переворотов у нее была действенной.

— Государь-цесаревич, рад видеть Вас во здравии! — Петр Иванович Шувалов начал переговоры с лицедейства.

Пусть обращение и было уважительным, но сам факт, что он решился первым произнести слова при входе в гостиную дворца в Ораниенбауме, говорил о желании главы шуваловской партии, обозначить себя как равноценного переговорщика, несмотря на то, что я все же цесаревич.

Пока что я не стал акцентировать внимание и указывать «на место» своему противнику. Иначе это были бы не переговоры, а всеподданический доклад цесаревичу, или разговора вовсе бы не состоялось. Пусть так, потешит свое самолюбие. Цели максимального унижения Шуваловых не было, пока не было, они уже подписали себе приговор, но исполнить его я намерен в ту же минуту, как буду обладать возможностями для того. Сегодня мне нужны были более всего материальные преференции от интриги, ну или можно сие назвать «репарациями». Я собирался ударить по самому больному — карману Шуваловых.

— Я полон сил, Петр Иванович, но вот душа слегка побаливает. Когда же на Руси будут у власти люди без корысти?! Вот хороший человек был Морозов при прадеде моем Алексее Тишайшем, так стал грабителем, что свет еще не видовал. Был Сашка Меньшиков, пирожками торговал, смелый отрок, но також воровал. Кого ни приблизить к престолу, все воруют. Как сие исправить, Петр Иванович? — лицедействовал и я, напоминая, что я царской крови.

На переговоры прибыли двое — те же братья Александр и Петр. С моей же стороны был я, и Шешковский. Присутствие моего безопасника было уже в некотором роде попыткой унизить Шуваловых. Шешковский, который еще недавно и близко не претендовал на место в элите, одномоментно поднимался на десяток ступеней в социальной лестнице. Графья могли бы и просто отказаться вести переговоры, когда за столом сидит не столь возвышенный дворянин, но они промолчали.