Я прочитал письмо о действиях союзников прямо перед тем, как зайти в зал ханского дворца в Бахчисарае, где уже собрались крымские беи из оставшихся в живых, и тех, кто не уехал.

Молчание — вот как меня встретили. Никто не встал, не поклонился, только с презрением смотрели на казаков, которые заняли свои места по периметру помещения. Пусть считают, что я боюсь с ними оставаться наедине — мне все равно. Безопасность превыше, чем хвастовство своей удалью и бахвальство безрассудностью. Дворец так же оцеплен, даже пять орудий подтянули. Разведка говорила, что все в порядке, вооруженных людей, кроме русских, в Бахчисарае не было. Но мало ли какие непримиримые решаться на глупость.

— Языком общения был выбран французский и мне отрадно знать, что Вы владеете этим европейским языком, хотя я предпочитаю русский, — сказал я на языке Вольтера.

Слова были произнесены только чтобы нарушить тишину.

— Ваше Императорское Высочество, Вы разве не понимаете, что сейчас русский язык для нас — наречие траура и беды нашего народа, — высказался один из присутствующих за большим столом.

— Хотите начать разговор со взаимных обвинений? Хорошо, я кратко, по верхам, опишу историю отношений наших народов, — сказал я, максимально добавив металла в голос. — Пришел Бату-хан, сжег наши города, увел наших людей, обложил Русь данью. Исчезали наши ремесла, обезлюдила земля. Потом сколько раз ваши ханы-чингисиды сжигать Москву? Другие города? Сколько людей увели и продали на рабских рынках? Как заставляли унижаться гяуров, коими нас считаете? Когда вы слышали плачь ребенка и пожалели его, когда мольбы славянских девиц останавливали насилие? И сейчас уже ваши женщины плачут? Ваши девицы честь свою теряют?

— То в прошлом, и мы ушли из Руси, — решил вступить в историческую дискуссию еще один знатный татарин.

— Мы выгнали Вас. Ценой неимоверных усилий, тратя огромные средства на строительство укреплений в пограничье. Но когда был последний большой набег на наши поселения? Можете молчать — это было в тот месяц, когда началась война. И закончим ворошить историю, я пришел, чтобы обрисовать наше будущее, — я кивнул своим помощникам и они стали раскладывать листы бумаги напротив почти каждого из присутствующих крымцев.

Почти, потому что за ночь переписать бизнес-план развития Крыма тридцать два раза было крайне сложно.

— Что будет с нашими мечетями? — спросил кто-то нетерпеливый.

— Они останутся, даже обещаю построить большую мечеть где скажите на мой счет, основать медресе, чтобы там учились все мусульмане России, таковых немало, но и церкви строится будут, как и православные приезжать станут. Учить же станете в верноподданнических традициях, или никак, — ответил я под недовольный гул собравшихся от последнего заявления.

Я понимал, что с таким контингентом нужно строго, деспотично. Пару голов отрубил — получил уважение. Но я хотел их вовлечь, сделать сообщниками, чтобы этим беям был невыгоден сепаратизм. Насильно мил не будешь — так в народе говорят! Да и куда мне девать этих людей? В Сибирь не пошлешь, они там не нужны с их просто непониманием сельского хозяйства, как и промыслов, но со своей верой к очень традиционным сибирякам, это резня. В Америку, как я уже отшучивался? Может кого и можно, но малым количеством, не делать же колонию мусульманской, если, к примеру тысяч десять перенаправить в Калифорнию? Да и там что они станут делать? Поля возделывать? Смешно, а чтобы, к примеру, разводить овец и коней, пока больше ста человек не нужно, еще лет так тридцать более не потребно будет.

— Итак, кратко, остальное прочитаете и примите решение. Сразу говорю, что Крым перестает быть самостоятельной державой и признает себя уже не вассалом России, а становится губернией.