Но оставались еще стражники. Может, ему удастся убрать свою ауру и выскользнуть — если они еще когда-нибудь откроют дверь до того, как появится Невин. Или призвать Диких и устроить отвлекающий маневр? Может, ему даже удастся заставить кого-то из Диких отодвинуть щеколду!

Внезапно Саркин остановился. Ему в голову ударила мысль. Она пронзила его, как стрела: он не хочет убегать.

Очень медленно он сел на пол, снова и снова обдумывая эту новую мысль. Нет, он не хочет быть свободным.

Он истощен до самой глубины души, он слишком устал, чтобы бежать, и если он убежит, то будет убегать вечно — от Невина, закона, ястребов, ужаса собственных воспоминаний. Бежать, всегда бежать, всегда врать, всегда настороже.

— Оленю в охотничьем заповеднике спокойнее живется.

Он улыбнулся горькой кривой улыбкой. Значит, он умрет. Невин, несомненно, сдаст его гвербрету, и его убьют.

Конечно, это лучше, чем попасть в лапы ястребов. Самое худшее, — это если его колесуют, но он слышал о Блейне достаточно, чтобы знать: вероятнее всего, его милостиво повесят.

Саркин также почувствовал определенное извращенное удовольствие, поняв, что все факты, которые он собрал, умрут вместе с ним. И Старец никогда не узнает о смешанной крови Родри.

Когда Саркин улыбнулся этой мысли, то понял, что ненавидел Старца много лет, он ненавидел их всех, каждого мастера черного двеомера, и ученика, и ястреба, которых когда-либо встречал, ненавидел их так, как они, никогда бы не могли возненавидеть его. А теперь он от них наконец избавится.

Когда Саркин посмотрел на свои руки, то ожидал увидеть, как они трясутся, но они лежали спокойно. Он хотел умереть.

Внезапно он понял, что его неизбежная смерть будет не казнью, а самоубийством. Столько бесконечных лет он чувствовал себя опустошенным. Все эти годы он был фарсом, а не человеком. А теперь тонкая, ложная оболочка, которую он представлял миру, разрушится и исчезнет, и вместе с нею растворится та пустота, которая заполняла него. С долгой усталостью будет покончено.

Саркин снова улыбнулся и почувствовал, как его омывает тепло и ему становится спокойно, словно он плавает в горячей ароматической ванне, или летает в нескольких дюймах от пола, легкий и невесомый. Он чувствовал себя умиротворенно. Никто никогда не заставит его больше снова идти против своей воли, никто больше не причинит ему боль.

Все еще улыбаясь, Саркин подошел к подносу с едой. Он был совершенно спокоен и очень голоден.

Покончив с трапезой, Саркин улегся на живот, положил голову на сложенные руки и стал следить за тенями, отбрасываемыми на пол лампой.

Временами он выплывал из тела, затем проскальзывал назад, двигаясь взад и вперед между эфирной плоскостью и физической без какого-то либо сознательного усилия.

Фактически он находился вне тела, когда дверь в камеру открылась и вошел Невин в сопровождении карлика.

Хотя Саркин никогда раньше не видел старика, он знал, что видит перед собой Мастера Эфира — по его ауре, почти слепящему свечению бледно-золотого цвета.

— Черви и слизь! — рявкнул карлик. — Он мертв?

— Сомневаюсь, — Невин встал на колени рядом с телом Саркина и положил руку на шею сзади. — Нет, он в трансе.

Внезапно Саркин почувствовал, как вокруг него закружился голубой свет. Тело тянуло его назад за серебряную нить, пока он наконец не услышал щелчок. Саркин со стоном открыл глаза и увидел, как над ним склоняется Невин.

— Хорошо, — сказал карлик. — Ну, я буду снаружи, если понадоблюсь.

Саркин глядел в пол, пока не услышал, как захлопнулась дверь, затем очень медленно повернул голову и посмотрел на соперника.