— Раиса Сергеевна, — Акела осторожно принял из ее рук оружие, — у вас есть ключи от дачи?

— Ключи под крыльцом, с правой стороны, в щелочке... — Она все еще плакала, но уже менее азартно.

— Кречет, отопри дверь, пройдем в дом. А ты, Ястреб, займись Скворцовым.

— Понял. — Ястреб неуловимо быстро, без взмаха ударил Виктора кулаком в живот.

— Ой! Что вы делаете?! — всплеснула руками Раиса Сергеевна. — Оставьте его в покое, он ни в чем не виноват! Он такая же жертва, как и я! Он лежал в той квартире связанный, избитый...

— В какой еще квартире? — не понял Акела.

— Ну я же вам рассказывала! В той, второй квартире, куда меня привезли и где я... где я выстрелила... Я стреляла два раза, я была сначала как во сне, потом... потом... знаете, как бывает, когда выпьешь снотворное и проснешься ночью... Голова будто в скафандре... Я убила тех двоих... Остальные поубивали друг друга сами... Еще жил только один, всего лишь один, но... но он был сильно ранен. Я кинулась к нему, закричала: «Где мой сын?!.» А он пошел в комнату... Идет, шатается, кровь из раны капает... Ужас! Просто ужас!... «Вот, — сказал, — вот лежит Костя...» А это был Витя! Витя, мальчик, которого вы сейчас ударили, лежал там связанный, избитый на полу, и эти... эти изверги были уверены, что он мой сын, мой Костя!...

— Как такое могло случиться? — нахмурился Акела. Он ей поверил. Врать изощренно может жена, обманывать, «водить вокруг пальца» — любовница, но мать, по глубокому убеждению Акелы, не может быть неискренней, когда дело касается ее сына! Если сын виновен, она кинется в ноги, будет умолять простить ребенка (даже если у этого ребенка уже седая борода и лысина во всю макушку), она не станет лукавить, разыгрывать заранее спланированную роль, лицедействовать...

Иные уроды считают себя неотразимыми красавцами, другие простаки убеждены в собственной изощренной хитрости... Антон Александрович Шопов продолжал простодушно верить в собственную психологическую прозорливость. Эта его неистребимая вера стоила уже жизни Мышонку, она же позволила Рыси надежно замаскировать от нежеланных взглядов острые, смертельно опасные коготки.

— Раиса Сергеевна, успокойтесь, объясните...

— Витя сам вам все расскажет и все объяснит. Я не в силах больше говорить, я больной человек, у меня болит сердце, я выплакаться должна... Будьте любезны, дайте мне мою сумочку из машины, в ней валидол...

— Ястреб, посмотри в машине!

— Сейчас. — Ястреб открыл дверцу «Жигулей». — Акела, здесь на заднем сиденье пакет целлофановый... с инструментами, про которые она рассказывала... Ага... вот и сумка...

— Акела! — крикнул Кречет с крыльца. — Ключ нашел, двери открыл! Идите сюда, в дом!

До дачного крыльца Скворцова пришлось нести. Ударив его, Ястреб задел ушибленный утром бок, и теперь Виктору было никак не разогнуться, любое движение отдавалось острой болью в ребрах. В доме, в промерзшем за зиму холодном скрипучем кресле ему чуть полегчало. Кречет сбегал к джипу, принес плоскую стеклянную фляжку «Мартеля». Виктор сделал глоток благородного напитка, прокашлялся и смог наконец говорить.

Он слово в слово повторил ту же самую историю, которую по дороге рассказывал Раисе Сергеевне, всю, с самого начала, с момента первой встречи с Мышонком.