Надо бы поменять лампочку в ванной комнате, а то освещение будто в морге. В тусклом зеркале над раковиной лицо, которое мне не симпатично. Пластические хирурги пытались зачем то сделать из меня красавца, а получился урод. Впрочем, может быть, я возвожу на медиков напраслину. Свой фейс до операции я не видел, и морду мою, пострадавшую от взрыва гранаты, никто, конечно, не фотографировал, а сам то я в упор не помню, как конкретно пострадала личина в финале разборок на ристалище берсеркеров. В памяти осталась только боль. И лицо Корейца. И еще помню, как я очнулся неожиданно для эскулапов на хирургическом конвейере, как увидел изжеванную, окровавленную кисть своей правой руки в эмалированной ванночке, услышал строгий голос: «Ногу оперируем, ногу! Мордой займемся в последнюю очередь...»

Блин! Новых бритвенных станочков, оказывается, больше ни одного, а эти, что теснятся в стаканчике на полочке под зеркалом, я уже использовал каждый раз по дцать, хоть они называются разовыми. На фиг, не буду сегодня бриться. Воспользуюсь услугами совмещенного санузла по быстрому, сэкономлю лишнюю минуту.

Из комнатки с ванной, раковиной и унитазом я вышел, ощущая мятное послевкусие зубной пасты на зубах имплантантах и приятную легкость в кишечнике. Поворот налево, шаг здоровой ногой, шажок хромой конечностью, и я на пороге личной гардеробной.

Гордым словом «гардеробная» я называю помещение кладовки полезной площадью два метра квадратных. Помимо прочего, здесь висит на «плечиках» так ни разу и не надеванная форма с погонами прапорщика. Здесь же, на полочке, лежат мои протезы. Одну искусственную правую лапу мне вручили в госпитале, другую, по моей просьбе и с молчаливого согласия начальства, смастерил тутошный оружейник Аристарх Пантелеймонович.

Кроме лапы, Пантелеймоныч сваял инвалидную палку с сюрпризом по моим эскизам, вон она притулилась в углу, рядышком с обычной «клюшкой» из аптеки.

Пожалуй, протезы сегодня оставлю на полочке, палочку возьму обычную, как и всегда, а оденусь, пожалуй, вот в эти шорты бермуды, в футболку без рисунков и обуюсь в любимые, стоптанные донельзя кроссовки. Носки? Да ну их, жаркий день обещали синоптики, пусть сквозь прорехи в кроссовках стопы «дышат».

Оделся, сунул ноги в кроссовки, взял «клюшку» и потопал на кухню хлебнуть молока на дорожку, ан, не тут то было!

– Садись, завтракай нормально, – велела Клара, кутаясь в халатик и манипулируя с микроволновкой.

– Зря ты вставала, ей богу. Я бы...

– Садись, лопай кашу, – перебила Клара. – Через минуту закипит кофейник, круассаны, – Клара выключила микроволновку. – Ой, а круассаны сгорели.

– К черту их, дай хлебушка, – я оседлал табурет. – Машка уснула?

– Ага. Забралась ко мне в постель и засопела, как поросеночек.

– Таф и фы бы пофпала ефе, – произнес я набитым ртом, проглатывая катышки манной каши.

– Прибраться надо. В восемь Зинка приведет Сашку на побывку, а у нас кавардак в детской, неудобно. Пей кофе, вот тебе булка с маслом.

– Спасибо. – Клара не умеет готовить. Каши у нее получаются отвратительно, кофе и того хуже. – Спасибо большое, все очень вкусно. – Отодвигаю тарелку с остатками манки, хлебаю жидкий кофе. – Тебе перед Зинкой за беспорядок неудобно? Ну ты даешь, подруга! А то ты к Зинке не заходишь, а то ты не видела их караван сарай.

– Зинаида – майорша, – улыбнулась Клара уголком идеально слепленных природой губ, – а я – сожительница прапорщика, мне надлежит блюсти образцовый орднунг. Ферштейн?

– Яволь. А дозволено ли прапору позорному поцеловать сожительницу перед уходом?

– С небритыми не целуюсь.

– Черт с тобой, оставайся нецелованной. – Я допил залпом остатки кофе, поднялся с табурета.