Волосатые молодые люди в потертых джинсах повскакивали с мест, побежали к эстраде и запрыгали по паркету, подпевая солисту. На некотором расстоянии от молодежной компании закружились в танце дяди и тети, которым в год Московской Олимпиады было примерно столько же, сколько сейчас самым юным посетителям «Шалмана». Изрядно выпивший золотозубый грузин занял пространство меж двух поколений танцующих и, презрев музыкальные ритмы, принялся отплясывать лезгинку.

– Можно прэгласыт тваю даму? – оглушительно прозвучало возле самого уха Иннокентия. Прозвучало настолько неожиданно, что Кеша вздрогнул.

Громкая музыка не позволила услышать, как сзади подошел одинокий кавалер, как нагнулся, облокотившись на спинку Кешиного стула, как вздохнул, набирая в легкие побольше воздуха, чтобы прокричать в ухо Иннокентия вежливо пьяную просьбу. Прокричать так, чтобы заглушить голосом музыку, чтобы и Кеша услышал, и Марина догадалась, о чем речь, и за соседними столиками поняли, в чем дело.

Вздрогнув, Кеша повернул голову. Увидел сытое лицо неопределенной кавказской национальности. То ли грузин, то ли чечен, а быть может, и хачик. В генотипе южан Иннокентий разбирался слабо. И возраст смуглых пришельцев с залитых солнцем земель определять не умел. С одинаковой вероятностью нацмену, возжелавшему танцевать с Мариной, могло быть и тридцать, и сорок, и пятьдесят лет. Высокий, плечистый, большеголовый кавказец. Рубаха черная, пиджак белый, штаны кожаные, коричневые, туфли из шкуры крокодила. Колоритный, запоминающийся дядя. Когда вошли в ресторанный зал, Иннокентий его заметил. Кавказец в туфлях из крокодила и в белоснежном пиджаке одиноко сидел за крайним у входа столиком, мимо которого прошли молодожены. Кеша, прихрамывая, и Марина под руку с мужем, слегка покачивая бедрами. Тогда, миновав кавказца одиночку, Иннокентий едва ли не физически почувствовал его откровенно похотливый взгляд, исследующий стройную спину жены. Усевшись затылком к глазастому кавказцу, Кеша через минуту о нем забыл. Иннокентий привык к заинтересованным мужским взглядам, словно рентген обследующим его спутницу. И к удивлению в глазах встречных самцов, когда, визуально ощупав Марину, они удостаивали презрительного внимания Кешино щуплое хромоногое тело, Иннокентий также успел привыкнуть. Но пока что ни разу заинтересованные Мариной и озадаченные ее хромым кавалером незнакомцы мужского пола не заходили далее игры «в гляделки».

– Потанцуем с тваэй дамой, да? – продолжал наседать на несколько опешившего Иннокентия кавказец. – У тэбя нога больной, а дэвушка танцэват надо, я ее потанцую, да?

– Я не танцую! – поспешила вмешаться Марина. Беззаботная улыбка, доселе придававшая ее миловидному лицу особую прелесть, исчезла. Щеки покраснели, брови нахмурились.

– Э э э, жэнщина, тэбе нэ спрашивают, да?! – обиделся кавказец. – С твоим мужчином говорю, да! Разрэшит – будэш танцеват, скажэт – будэш цэловать, да! Паслюшай, хромой, ты гдэ такой строгий шлюха снял, а? Сколько ей платишь, а? Продай ее мнэ. Сто долларов даю, она больше нэ стоит...

Марина схватила со стола полный бокал и выплеснула вино в смуглую небритую рожу.

– Билядь! – заорал кавказец, сморщившись, одной рукой схватившись за мокрое лицо и резко дернув другой, которой держался за спинку Кешиного стула.

Иннокентий упал вместе со стулом. Свалился на пол, больно ударившись плечом, рядом, стукнувшись о паркет, упал стул.

– Убью, билядь! – Кавказец толкнул стол. Шаткий столик выдержал, не опрокинулся, но ополовиненная бутылка «Вазисубани» повалилась набок и покатилась по белой скатерти.

Позабыв про Кешу, южанин шагнул к Марине, размахнувшись, залепил девушке звонкую пощечину.

– Ке е ша!!! – завизжала Марина дурным бабьим голосом.

Винная бутылка скатилась со стола, брызнула стеклами, орошая паркет недопитым вином.