— Бабуля… — сказала я и замолчала.

Похоже, она пришла в себя и покачала головой, фокусируя на мне взгляд. Крошечный оттенок цвета вернулся к ее лицу, однако до сих пор она находилась в полном шоке.

— Клио, — сказала она таким старым, старым голосом, — У нее такая же родинка?

Я кивнула и прикоснулась к своей щеке.

— Её — с другой стороны. Точно такая же, как моя. Бабуля… расскажи мне!

— Как ее зовут? — голос бабушки был слабым и напряженным, едва громче, чем шепот.

— Таис Аллард, — ответила я, — Она сказала, что ее папа недавно погиб, и теперь она живет здесь с его подругой. Она жила в Коннектикуте. Говорит, что родилась в Бостоне, но на день позже, чем я.

Бабуля поднесла пальцы к своим губам, я заметила, как она беззвучно произносит имя «Таис».

— Мишель погиб! — воскликнула она печально, словно издалека.

— Ты знала его? Он же не был моим настоящим отцом, да? Он же просто приемный родитель Таис? — казалось, мой разум раскалывается пополам. — Бабуля, объясни. Сейчас же!

Наконец в ее глазах вспыхнуло признание. Она посмотрела на меня присущим ей острым пристальным взглядом, и я снова смогла узнать ее.

— Да, — сказала она, ее голос окреп, — Да, конечно, я объясню. Я всё объясню. Но сначала… сначала я должна кое-что сделать, очень быстро.

Пока я сидела с отвисшей челюстью, словно огромный окунь, она вскочила на ноги с присущей ей энергией.

Она поспешила в наш кабинет, и я услышала, как открылся шкаф. Я так и сидела, неспособная шевелиться, делать что-либо, кроме как обрабатывать серию катастрофических мыслей: у меня есть сестра, сестра-близнец.

У меня мог быть отец, пускай и до этого лета.

Я должна буду делить бабулю.

Бабулю, которая обманывала меня всю мою жизнь.

Снова и снова, эти мысли вспышками врезались в мой мозг.

Беспомощно я наблюдала, как бабушка вышла, облачившись в черную шелковую мантию — ту, что она надевала для серьезной работы или для проведения ежемесячных кругов нашего ковена.

Она держала свою палочку — тонкую длинную веточку кипариса, не толще моего мизинца. Она не взглянула на меня, но быстро сосредоточилась и начала напевать что-то на устаревшем французском языке — я узнала лишь несколько слов.

Ее первый ковен «Костер» всегда работал на исконно собственном языке, который, как она рассказывала мне, являлся смесью старофранцузского, латыни и одного из американских диалектов, сложившихся в течение мрачных рабовладельческих времен.

Бабуля вышла на улицу, и я слышала, как она наворачивает круги вокруг нашего дома и двора.

Затем она поднялась на крыльцо и постояла там перед домом.

Вернувшись в помещение, она обошла каждую комнату, обводя каждую оконную раму кристаллом и тихо напевая слова на языке, который передавался из поколения в поколение нашей семьи сотни лет.

Время от времени я улавливала слова, но даже без этого до меня дошло, что она делает.

Одно за одним слоями она накладывала заклинания повсюду вокруг дома, двора, нас, наших жизней.

Заклинания защиты и отражения вреда.

16. Жизнь в Золотом Соцветии.

«Солнечный свет — это мучение», — думала Клэр, пытаясь воздвигнуть барьер между солнцем и глазами.

Тем не менее, тоненькие утренние булавочные уколы жгли обе ее сетчатки, и она знала, что бессмысленно больше прикрывать их. Осторожно она приподняла одно веко.

Затуманенный пейзаж за разбитым стеклом в деревянной оконной раме свидетельствовал о том, что сейчас, вероятно, где-то два часа дня.