Когда мы наконец добрались в Ливингстон, я чувствовал себя вывернутым наизнанку, посоленным и брошенным псам на съедение. Я уже едва держался в седле. Мы остановились у конюшни, и Уинтон зашел внутрь поговорить с конюхом, а когда вернулся, нам на постой отвели небольшой сарай, устланный соломой с изрядным количеством конского навоза. Нам выдали вилы и здоровенный совок, чтобы мы могли прибраться. Как я догадался, это была часть нашей платы за постой. Убрались мы куда быстрее, чем можно было представить, уж больно всем хотелось поскорее закончить. Потом, когда мы отскребли внутри, Уинтон одолжил тачку и привез из основной конюшни ворох сена, раскидав его по полу, а следом за ним я сделал то же самое. Мы поочередно отправлялись тем же маршрутом – даже Джимми Сью, которая настояла на своем, – и скоро сырой пол был покрыт свежим сеном, стало сухо и запахло чистотой.

Конюх забрал наших лошадей, расседлал, напоил и отвел к ларям с овсом, а мы тем временем раскатали постели и устроились на ночлег. Джимми Сью легла рядом, и мы нежно обнялись – тогда, прижавшись к ее лицу, я подумал, как привык к ее запаху, приятному, пусть даже она не мылась с тех пор, как покинула бордель. Ее природный сладкий запах так приятно сочетался с запахом сена.

Но я не буду отвлекаться, и так уже напоминаю одуревшего от страсти койота, что в то время было недалеко от истины, – так что продолжу. Мы спали, и сон был мирным и крепким. Я так не спал с тех пор, как мы покинули ферму, чтобы отправиться в Канзас, а дальше все пошло кувырком.

Была еще ночь, когда я проснулся. Все остальные спали, кроме Коротыша. Дверь сарая была открыта, и он курил сигару, сидя под лунным светом на перевернутой корзине. На коленях лежала все та же книжка Твена. До меня долетел запах табака, и он повернулся взглянуть на меня. Каким-то образом он всегда узнавал, если кто-нибудь вдруг встрепенулся. Не заговаривая с ним, я покрепче прижался к Джимми Сью и заснул.

Меня разбудила жара. Похоже, по этой же причине мы с Джимми Сью ночью отодвинулись друг от друга. Она лежала на спине с закрытыми глазами и открытым ртом, и я слышал ее дыхание. Остальные тоже начали шевелиться. Разве что Спота я не увидел. Коротыш все так же сидел на корзине в дверях, правда, уже в другой позе.

Я сел и, поскольку мы с Джимми Сью лежали в глубине, оперся спиной о стену. Предвосхищая мой вопрос, Уинтон, который натягивал сапоги, сказал:

– Спот отправился в кафе добыть нам какой-нибудь жратвы. В моей сумке осталось немного печенья, только попробовал утром одно и не смог откусить. Затвердели, как камень. Думал сначала размочить в воде, да глянул, денег хватает на завтрак для всех, разве что потом придется нам траву есть. Сейчас не осталось и десяти центов, а это был запас на черный день.

Юстас тоже надевал свою обувку.

– Если твой черный день еще не наступил, уверен, дальше ты его сразу отличишь, – сказал он.

Уинтон ухмыльнулся в ответ.

Вскоре появился и Спот с двумя железными котелками, накрытыми сверху чистыми белыми полотенцами. Уже в сарае он снял полотенца, и в первом котелке слоями лежали пухлые, как облака, ароматные пончики. А уже под ними другое полотенце накрывало гору сосисок. От них шел такой аромат, что я едва не подлетел под самый потолок нашего сарая. Впрочем, ради справедливости нужно отметить, что наш сарай был довольно тесным.

В свою очередь Боров получил остатки старой кукурузной муки, которую я приберег на всякий случай. Перед тем, как мы сели есть, я высыпал его порцию. Я, правда, подумал, что он с удовольствием съел бы и пончик, но нам было жалко делить такое угощение со свином, а давать ему сосиску я посчитал неуместным. Он успел сожрать все до того, как мы приступили к своей еде.

Во втором котелке был кофейник и несколько толстых кружек.