Он закрыл глаза, представив себе, что Равенна может убежать к Малахии. И ум, и образование поднимали ее на недосягаемую высоту рядом с этим человеком. Но не ее судьба приковать себя к этому неотесанному чурбану, родить ее двадцать детей и видеть, как он умрет… глупо, трагично, как его собственный отец.

Глаза Тревельяна открылись, он посмотрел на томик, оставшийся на коленях… Трактат о Вексфордском восстании, разразившемся в Ирландии после ее включения в состав Соединенного Королевства. Боже, как он хотел предотвратить это кровопускание. Однако из всех попыток понять ситуацию не выходило ничего, пока он позволял своим страстям властвовать там, где должен править рассудок. Надо обходиться со всем этим как с гейсом. Руководствуясь разумом, он сумеет сделать все что угодно, овладеть ситуацией, решить любой вопрос. Но если дать власть чувствам – все пропало.

Поэтому-то он не может вмешаться в жизнь Равенны, сказал себе Ниалл. Если она захочет уйти к Малахии, что ж, пусть идет. Девушка эта не властна над ним. А гейс – ложь. У него нет никакого желания добиваться любви глупой девчонки.

Поднявшись, он усталым взглядом оглядел роскошный вестибюль перед своей спальней. Взгляд Ниалла потеплел, коснувшись любимого кожаного кресла, в котором он прочел большую часть книг.

Округлое, промятое, изрядно потертое… и справа от него блестело новизной парное, которое, наверно, никогда не принимало в себя гостя. Ниаллу не нравилось, когда в нем устраивались его любовницы; естественно, эти особы чаще занимали постель, не интересуясь развитием собственного ума и книгами. Тем не менее он не одобрял, когда они садились в него. Словом, кресло до сих пор сохранило девственность, ожидая дня его свадьбы, когда можно будет погрузиться в блаженное чтение вечером в обществе жены.

Словно нож повернулся в его чреве. Два кресла, и одно из них не новое, и, наверно, останется таким. Мысль эта загудела в его голове, так что Ниаллу захотелось заглушить ее.

Подойдя к постели, он проглотил горький комок. Однажды он все-таки приведет сюда жену, и воистину ею не станет Равенна. Даже теперь память играла с ним злую шутку: ему представлялась Равенна. Стоявшая перед ним в зале, ее глаза, пылающие ненавистью. Но такой она нравилась ему. Нельзя было этого отрицать. Дух ее заставлял щеки Равенны пылать румянцем страсти, и эротическая роса гнева трепетала на ее губах. Увидев подобное зрелище, не устоял бы ни один мужчина.

Глаза его потемнели, в них тоже блеснул гнев. Именно. Неповиновение, многообещающий вызов. Тем приятнее будет победа.

* * *

– Малахия здесь? – шепнула Равенна, обращаясь к дощатой двери, когда первый свет зари уже сделал ночное небо серым. Поеживаясь, она стояла у входа в хижину Маккумхалов, где не бывала уже много лет.

Дверь отворилась, выглянуло небольшое грязное личико.

– Не, Малаха ушел на собрание, – сказало дитя с сильным ирландским акцентом.

Равенна поплотнее закуталась в шаль.

– А ты маленький Брандур, так? Ты помнишь меня? Я – Равенна, добрая знакомая Малахии. Как поживает твоя мать?

– Умерла, – отвечал мальчишка тусклым и бесстрастным голосом, выдававшим привычную скорбь.

Равенне захотелось обнять эти узкие плечики и утешить парнишку; однако она решила, что если он пошел в брата, то едва ли примет сочувствие.

– А ты можешь отвести меня на собрание? Я должна повидаться с Малахией. Прошло так много времени, – прошептала она.