«Не единожды я выручала тебя. Но слишком тяжела в этот раз твоя вина», — вдруг явственно донесся до Хазратова голос Фортуны.

«Разве я это нарочно? Мы только чуть-чуть поторопились…»

«Признайся же — кто тебя заставлял торопиться?.. Молчишь? Тогда я скажу тебе. Тщеславие. Ты хотел отличиться во что бы то ни стало. И вот что из этого вышло».

«Я не только для себя старался. Для других тоже. Ведь не я один получил награду. Пусть и они отвечают!..»

«Ответят, — сказала Фортуна. — Но ты виновен больше всех. Это из-за твоей халатности разрушены кишлаки, погиб скот, затоплены поля…»

«Пусть простят меня, пусть простят… Я не пожалею денег…»

«Хочешь откупиться? А совесть?.. Тебя не будет мучить совесть? Она ведь неподкупна».

«Совесть… — усмехнулся Хазратов. — На одной совести далеко не уедешь. А если есть деньги…»

«Тогда я тебя сведу с людьми, которых ты оставил без крова. Послушай, что они тебе скажут».

«До-о-о-од!.. Помогите-е-е!..» — завопил Хазратов и проснулся от собственного голоса. Глядь — лежит на больничной койке, а край простыни начал тлеть от горящей сигареты.

— О аллах, убереги меня!.. — взмолился Хазратов, видя в этом дурное предзнаменование, и что есть силы стал колотить ладонью о постель.

XXXIV

ДЕВА КРАСНА ЛИЦОМ, ДЖИГИТ — ДЕЛАМИ

Караджан вел машину на одной скорости. Слева, теперь почти на одном с ним уровне, высилась вершина Конгир-Бука, похожая на зеленый шатер в бурых разводах камней и осыпей. Остановить бы сейчас самосвал и побрести к ней, своей вершине, посидеть на теплом камне да выкурить сигарету, обозревая с высоты гигантскую плотину. Но самосвал перегружен и слишком крута дорога. По правую сторону — откос, внизу блестит зеркало воды. Плотина строится, и одновременно заполняется Чарвакское водохранилище. Если при остановке не выдержат тормозные колодки, жди беды…

Караджан поддал газу. Двигатель взревел. Машина вкатилась на спину плотины. Осталось поднять ее всего на пять метров. Тогда она сровняется с Конгир-Бука. Караджан ждет этого дня как праздника. Да и не только он один…

К дощатому складу, где хранятся инструменты, приткнулась, прячась в тени, белая «Волга». В следующее мгновенье Караджан увидел поэта Амира Равнака, расхаживающего с блокнотом в руках между ревущими бульдозерами, в желтом облаке пыли. По пятам за ним, что-то рассказывая, следовал Никаноренко. Караджан остановил машину и подошел к ним. Амир Равнак с головы до ног покрыт пылью, галстук перекошен, даже трудно узнать. Он похудел, кожа на лице задубела от солнца и ветра. Из-под соломенной шляпы на затылке свисают колечками седые волосы.

— Добро пожаловать, дорогой наш поэт-аксакал! — приветствовал его Караджан.

— А-а, салам, салам! Как поживаете, укаджан? — обрадовался Амир Равнак встрече и сердечно потряс ему руку. — Все ли в порядке дома? Здорова ли ваша матушка?

— Благодарю. Мы часто говорим о вас. Как себя чувствует Файзулла Ахмедович?

— Не спрашивайте, дорогой. Наш божа не желал почивать на лаврах пенсионера, хотел в меру сил поработать, но собственный сын подкосил его.