Да, уже не стало ни кишлака Кораскон, ни речки Чартаксай, едва струящейся между раскаленными валунами светлой водицы. Всю долину залила вода, и лишь там-сям торчали верхушки холмов, как острова в океане. На них, прижимая к себе детей, расположились люди, обессиленные, охваченные ужасом. Они видели влекомые волнами деревья, бочки, балки с перекрытий домов, одеяла, подушки. Разбитые арбы, раздутые туши животных то погружались вглубь, то вновь всплывали…

Уже перед утром поток умерил свою ярость и пошел на убыль.

Юсуфджан-ака, мокрый по пояс, ходил по полю, увязая по колено в грязи. Ощупывая перед собой дорогу длинным шестом, он медленно продвигался в сторону Кораскона. По его впалым небритым щекам скатывались слезы. Сколько труда было вложено в эти поля — и все насмарку! Юсуфджану-ака казалось, что росточки хлопчатника, которые так быстро набирали силу, теперь взывали к нему о помощи, захлебываясь, задыхаясь под слоем ила. То проваливаясь в вымоины, то выбираясь на твердь, вымокнув с ног до головы, он наконец добрался до кишлака, напоминавшего теперь пустырь, по которому прошла лавина враждебного войска. Вместо домов высились груды размокшей глины, похожие на свежие могилы, и всюду валялась домашняя утварь… Кто же виноват в том, что произошло? Схватить бы его за ворот, притащить сюда и показать ему все это. Пусть бы замучила, проклятого, совесть!..

* * *

Киемходжа Хазратов, однако, был не из тех, кого мучает совесть. Ему более присущ страх. Как только до него дошла весть о том, что плотина Чартакского водохранилища разрушена и многие кишлаки Наманганского района остались под водой, у него задрожали колени. Он всю ночь обзванивал приятелей, работающих в Узгидропроекте. Они подтвердили, что положение в Намангане критическое… До самого утра Хазратов не сомкнул глаз. А утром, явившись на работу, ходил по плотине как потерянный. Осунулся и был бледен, будто только что перенес лихорадку. К нему подходили бригадиры, о чем-то спрашивали, он отвечал невпопад. До них ли ему сейчас! Для виду отдав кое-какие указания Никаноренко, он сослался на недомогание, сказал, что его трясет и тошнит — вероятнее всего, отравился, — и решил отправиться в Ташкент. Направляясь к своей машине, он увидел, как на грохочущем «БелАЗе» стремительно въехал на плотину Караджан Мингбаев, и быстро юркнул за штабели бетонных труб, чтобы не попасться на глаза этому Чаткальскому тигру. Ну его, лучше в такой момент держаться от него подальше. Если этот неотесанный грубиян уже прознал о происшествии на Чартакской плотине, он может обойтись с ним так же, как с Сапчабашевым.

Будто убегая от кого-то, Хазратов вскочил в «Волгу» и велел шоферу везти его прямо в Ташкент.

Когда они достигли центра города, он попросил свернуть на одну из боковых улиц, где находилась сберкасса. Хазратов считал, что оказался как раз в такой ситуации, когда смогут выручить только деньги. Он снял с книжки такую сумму, что кассир потребовала паспорт и долго изучала документ, поглядывая то на фотографию, то на него, самого Хазратова. Наконец рассовав по карманам несколько пачек денег, он вышел на улицу, сделал знак шоферу…

Едва Гульбадан открыла дверь, он сразу же ей выложил все — и что неважно себя чувствует, и что у него температура, и что в Намангане рухнула Чартакская плотина.

— Вай, умереть мне, что же теперь будет? — испуганно воскликнула жена.