С необычайным для такого массивного тела проворством Брэнстон как тень растворился в темноте.

И тут на Тину нахлынула волна такого облегчения, что все мышцы ослабли, и девушка упала бы на землю как подкошенная, если бы не стремительно подхвативший ее сеньор. До Тины донеслось тихое проклятие, а потом он склонился к ее уху и требовательно зашептал:

— Скажи мне, что ошибался насчет твоих чувств, дитя солнца, и я сам отомщу за содеянное с тобой!

— Нет, вы не должны!

Этот полный ужаса вскрик выражал лишь мольбу, чтобы варварский гнев не вспыхнул в нем с новой силой. Демон, живущий в душе Рамона, укрощен, и Тина не хотела его вновь освободить. Ради него самого, а не ради Тео, этот безумный гнев следовало успокоить.

Девушка почувствовала, как Рамон вздрогнул. Голубые глаза впились в бледное лицо Тины, словно Рамон искал оправдание ее словам, не в силах сам себе поверить. От этого взгляда девушке хотелось вскрикнуть, он словно материализовался и буравил тело насквозь, причиняя нестерпимую боль, но она прикусила губу и надела непроницаемую бесстрастную маску, скрывая истинные чувства под безмолвной пыткой, и после нескольких затянувшихся до бесконечности секунд хватка ослабла. Рамон отступил, и контуры его фигуры тотчас расплылись перед затуманенными пеленой слез глазами. Тина вдруг почувствовала себя так, будто не он, а она удержала его от падения, и от сердца по всему телу разлилась такая нестерпимая боль, что, когда послышался голос Инес, девушка восприняла это с радостью освобождения.

— Рамон! — гневно потребовала его внимания Инес.

Когда сеньор повернулся и холодно взглянул на нее, долго скрываемые ревность и ненависть наконец нашли выход. Метнув бешено ядовитый взгляд на Тину, испанка с вызовом бросила сеньору:

— А знаешь, ты выставил себя полным идиотом, Рамон!

От внезапного и острого ощущения опасности Тина невольно напряглась.

— В самом деле? — Он гордо вскинул голову, без особой охоты вникая в смысл слов. — Каким образом и перед кем?

Инес почувствовала полное отсутствие интереса, и ее темные глаза вспыхнули злобой.

— Не так давно я узнала, — помедлив, испанка со злорадным торжеством взглянула на Тину, — что сеньорита ввела тебя в заблуждение. Перед нами не знаменитый исследователь Кристина Доннелли, как ты думаешь, а племянница упомянутой леди, присвоившая ее имя. По некоторым причинам я не стала заявлять об этом открыто, но тебе, Рамон, не сомневаюсь, будет интересно узнать правду!

Брэнстон! Сердце Тины упало. Только он один мог рассказать об этом Инес. Какой же дурой она была, доверившись ему! Девушка застыла как парализованная, опустив глаза, чтобы не видеть неминуемой гневной вспышки сеньора, и ждала единственно возможной развязки. Ох, как отчаянно Тина жалела, что не призналась ему во всем сама, пока был шанс, и что обстоятельства вынудили ее солгать. Но больше девушку добивало, что именно Инес открыла сеньору ее обман. Тина чувствовала себя больной и несчастной, ее пугали злоба и ненависть Инес, с мстительным удовольствием ожидавшей возмездия.

Но сеньор не шелохнулся, и лицо его было совершенно непроницаемо. Почему он молчит? Это было невыносимо.

Первой не выдержала Инес:

— Ну, Рамон, ты слышал, что я сказала? — Испанка со злобным удовольствием повторила: — Это не Кристина Доннелли, вероятно, она и в джунглях-то ни разу не была. Вот так, к несчастью, сеньорита — лгунья и самозванка!

Тина порадовалась, что их окружает кромешная тьма и сеньор не увидит краски стыда на ее лице.