‑ Это не согласуется с моими понятиями,‑ произнес Данглар, ‑ и как‑то не очень вразумительно. Я не помешан на принципах, но все же не думаю, что есть люди, отмеченные каким‑то клеймом, словно коровы, и что посредством одной только интуиции можно отыскать убийцу. Знаю, я сейчас говорю банальные и скучные слова, но обычно мы оперируем уликами и основываемся на доказательствах. И рассуждения о каких‑то наростах меня просто пугают, потому что это путь к диктатуре субъективизма и к судебным ошибкам.

‑ Вы целую речь произнесли, Данглар. Я же не говорил, что преступников видно по лицу, я сказал, что у них внутри есть какой‑то чудовищный нарыв. И я вижу, как гной из этого нарыва просачивается наружу. Как‑то раз я даже видел, как он на мгновение выступил на губах одной юной девушки и исчез так же стремительно, как таракан, пробежавший по столу. Я не в состоянии заставить себя не замечать, когда в ком‑нибудь что‑то не так. Дело может быть в наслаждении, которое испытывает человек, совершая преступление, или в менее серьезных вещах. От кого‑то пахнет тоской, от кого‑то ‑ несчастной любовью, и то и другое легко распознать, это витает в воздухе, Данглар. Но есть иное вещество, вырабатываемое человеком, и этот запах ‑ запах преступления ‑ мне, я думаю, тоже хорошо знаком.

Данглар поднял голову. Он чувствовал во всем теле странное напряжение.

‑ Не важно, что вы полагаете, будто можете заметить в людях нечто необычное, что вы видели таракана на чьих‑то там губах и что вы считаете ваши впечатления откровениями, потому что это ваши впечатления, не важно, что вы думаете, будто человек может гнить изнутри, ‑ так не бывает. Истина ‑ она тоже банальна и скучна ‑ состоит в том, что людям присуща ненависть, и это так же обычно, как волосы, растущие на голове. Каждый может, оступиться и убить. Я в этом убежден. Любой мужчина может совершать насилие и убивать, любая женщина способна отрезать ноги жертве, как та, с улицы Гей‑Люссака, месяц назад. Все зависит от того, что человеку выпало пережить, и от того, есть ли у него желание утонуть в грязи самому и утащить за собой побольше народу. Вовсе не обязательно с самого рождения иметь внутри гнойный нарыв, чтобы в отместку за отвращение к жизни стремиться уничтожить весь мир.

‑ Я вас предупреждал, Данглар,‑ заметил Адамберг, нахмурившись и перестав рисовать, ‑ после истории о глупой собаке вы станете мною брезговать.

‑ Скажем так, стану вас опасаться, ‑ проворчал Данглар. ‑ Не следует считать себя таким сильным.

‑ Разве это сила ‑ видеть, как бегают тараканы?

С тем, о чем я вам рассказал, я ничего не могу поделать. А моя собственная жизнь? Да она вся состоит из потрясений. Я ни разу не ошибся ни на чей счет, я всегда знал, что происходит с тем или иным человеком: стоит он или лежит или, может, грустит, умный ли он или лживый, страдающий, равнодушный, опасный, робкий, ‑ все это я знал заранее, вы можете себе представить, всегда, всегда! Вы понимаете, до чего это тяжело? Когда я в начале расследования уже четко представляю, чем оно закончится, я всякий раз молюсь, чтобы люди преподнесли мне какой‑нибудь сюрприз. В жизни моей, если можно так выразиться, были только начала, и каждое из них, на миг наполняло меня безумной надеждой. Но тут перед глазами неизбежно рисовался конец дела, и все происходило как в скучном фильме: вы сразу догадываетесь о том, кто в кого влюбится и с кем произойдет несчастный случай.