|
Но вот красный огонь стрелочника исчез. Диеппский поезд дал свисток и тронулся. Небо казалось свинцово-серым. Начал накрапывать дождик, обещавший зарядить на всю ночь. Когда Рубо обернулся, на лице его было упрямое, непроницаемое выражение, словно наступавшая ночь окутала и его своим сумраком. Он принял окончательное решение и выработал план действий. Взглянув на часы - при свете умиравшего дня еще можно было различить стрелки, - он громко сказал: - Двадцать минут шестого... Он изумился: час, всего один лишь час, а сколько пережито! Ему казалось, что они терзают здесь друг друга уже много недель... - Двадцать минут шестого... У нас еще есть время, - повторил он. Северина, не смея обратиться к мужу с расспросами, следила за ним тревожным взглядом. Он пошарил в шкафу, достал оттуда бумагу, бутылочку чернил и перо. - Садись, пиши. - Кому? - Ему... Садись же, говорят тебе!.. Северина инстинктивно отодвинулась от стола, не зная еще, чего потребует от нее муж, но он притащил ее обратно и усадил на стул, навалившись на нее всей тяжестью, чтобы она не могла встать. - Пиши: "Выезжайте сегодня курьерским в шесть тридцать вечера и не выходите нигде до Руана". Она держала перо, но рука ее дрожала. Ее пугала неизвестность, - что крылось в этих двух простых строчках? Она осмелилась поднять голову и умоляющим тоном спросила: - Что ты хочешь делать, мой друг?.. Прошу тебя, объясни... Он повторил громким, неумолимым голосом: - Пиши... Пиши... Затем, пристально глядя ей прямо в глаза, не раздражаясь, не бранясь, но с упорством, гнет которого подавлял и уничтожал ее волю, он продолжал: - Ты увидишь, что я собираюсь сделать... Но я хочу, чтобы ты это сделала вместе со мной, слышишь? Тогда мы будем с тобой заодно, и между нами установится прочная связь... Он вызывал в ней ужас; она снова сделала попытку сопротивляться. - Нет, нет, я хочу знать... Я не стану писать, пока не узнаю, для чего тебе это нужно. Он молча взял ее маленькую, нежную, детскую руку и сжал ее в своем железном кулаке, словно в тисках, так что чуть не раздавил. Вместе с физической болью он как бы внедрял ей в плоть свою волю. Она вскрикнула и почувствовала, что утратила всякую способность к сопротивлению. Она могла только повиноваться, безвольно выполняя требования мужа, цель которых оставалась ей неизвестной. Она была пассивным орудием любви и теперь становилась пассивным орудием смерти. - Пиши же, пищи... И она написала то, что он ей продиктовал, хотя рука ее от боли с трудом водила пером. |
