Саня время засёк, вернулся к верстаку, предвкушая, что через какие-то полчаса отстреляется и встанет на лыжи.

Детали барахтались минут пятнадцать, когда подошёл Дмитрий Дмитриевич.

— Ну че Саня, как твои дела?

— Пока не родила, — Саня широко зевнул. — Жду когда сваливать, у меня тренька в пять.

— Где Михал Елисеич? — мастерок огляделся.

— Да в материальной кладовой.

— А он тебе шабашку приносил?

— Ну так.

— Ты сделал?

— В процессе, — Пельмень кивнул. — Сказал как сделаю — я свободен на все четыре стороны. Поэтому за мной не заржавеет

— И… где детали? — насторожится мастер.

Пельмень кивнул на галтовочный барабан.

— Заусенчики сбиваем, Дмитрий Дмитриевич. Все как сказано делаю.

И тут стало видно прям как разгоряченная рожа мастерка бледнеет.

— Где?! — бывший боксёр аж подпрыгнул на месте.

И не дожидаясь ответа бросился к галтовочному барабану, остановил и вывалил детали и не на секунду не боясь перепачкаться в мутной водице, сунул туда руки. Даже рукава на рубашке засучивать не стал.

Ровно в этот момент из материальной кладовой возвращался Михал Елисеич — присвистывая себе что-то под нос. Завидев мастерка ковыряющегося в галтовке, слесарь резко остановился, оторопел. Ну и пулей бросился к барабану. Пельмень понял — что-то пошло не так…

Глава 8

«Специалист, который все усложняет работает неправильно. Профессионал должен уметь делать вещи простыми»,

Оказалось, что далеко не все детальки вот так запросто можно закинуть в галтовочный барабан — заусенчики посбивать по простому варианту. Из стоящего галдежа, половина из которых были матерные слова, Пельмень сделал выводы, что галтовочный барабан напрочь испортил «чистоту» и «шероховатость» (и хрен ещё пойми что) поверхности деталей. Ну и собственно ударами камешков о поверхность — загнал детальки в неисправимый брак.

— Был шестой класс чистоты, стал третий… — как сказал Дмитрий Дмитриевич, если запикать в выражении слова покрепче.

Потому и паника возникла. Мастер стал на Елисечиса собак спускать:

— Старая алкашина, где тебя носило, когда он кронштейны в барабан совал? Я ж тебя без тринадцатой премии оставлю! Ты у меня больше капли в рот не возьмёшь за верстаком!

Слесарь тоже в стороне не оставался, орал так, что слюни летели в разные стороны.

— Не надо только на меня вешать свои косяки! Сам сказал молодому дать заусенцы снять, чтобы втихую и с другими не делиться! Я всего на пять минут отошёл, посрать приспичило! Или мне теперь перед тобой отчитываться, когда на парашу хожу?!

По итогу доругались до того, что слесарь Михал Елисеич и мастер Дмитрий Дмитриевич приуныли так, будто вести о кончине близких родственников услышали. Слесарю вдруг резко дурно стало, он будто сдулся воздушным шариком и стек бесформенной грудой на грязный бетонный пол, вытирая брюками металлическую стружку и масляные разводы.

— Ох сердце хватает, ох дурно стало как… — то и дело шептал Елисеич.

Мастерок вовсе схватился руками за голову, пальцами в жидкие волосёнки впился. И тяжело дышал, глядя поочерёдно то на застывшие среди камешков в пропесоченной мутной водице детальки, то на собиравшегося склеить ласты слесаря.

Пельмень в этой ситуации предпочёл оставаться в роли зрителя.