|
Судя по тому, как мама и папа пробирались сюда, мы поняли, что нам не следует знать об их тайном убежище, поэтому поклялись на мизинцах никогда больше об этом не говорить. При одной мысли, что в нашем доме есть бомбоубежище, у меня появлялись мурашки, и я с радостью забыла о его существовании.
Спускаясь вслед за Чарли по узкой лестнице, как и почти два десятилетия назад, я поразилась, что при взгляде на пустую полку вдруг все вспомнила. Вспомнила, как в девять лет сидела на столе в кладовке и думала, что мы совсем как Джетсоны с космическими телефонами. Иногда мы с Чарли использовали нашу замкнутую систему мониторов для игры в астронавта и центр управления полетами. «Говорит майор Том, прием», – произносил Чарли в рацию. А я находила его на одной из камер и направляла космический корабль обратно на землю: «ЦУП на связи, посадку разрешаю». Но это были глупые детские игры. Ставки сегодняшней вылазки гораздо выше, чем любая воображаемая посадка на Землю, и я проклинала себя за то, что пошла трезвой.
Когда Чарли вошел в гостиную со стенами из шлакоблоков, я задержалась на лестнице, осматриваясь, – угловой диван, бра в стиле мидсенчури, сверкающие серебристые столешницы.
– Мама? – позвал Чарли. – Ты здесь?
Ответа не последовало. Мое сердце работало как метроном в темпе престо, громко и быстро, и стук отдавался в ушах.
– Может, она в спальне? – предположила я.
Но Чарли вдруг застыл.
– Почему она не отзывается?
– Не знаю. Может, потому что ненавидит нас?
Ожидание меня доконало, и я поспешила мимо брата, пересекла гостиную с холодным металлическим шкафом и подошла к двери спальни. Конечно, она была закрыта, но я проглотила страх и повернула ручку. И тут же пожалела об этом.
– О Господи!
Когда умер папа и я смотрела на его безжизненное тело с порога комнаты, его лицо было умиротворенным. Оно лишь выглядело побледневшим, но не гротескным. Не считая крохотной полоски языка, торчащей из синюшных губ, он выглядел совершенно обычным. Голова лежала на подушке, глаза были закрыты, руки вытянуты по бокам. Такую позу йоги называют «савасана» – поза трупа. Но, судя по виду, умер он мирно.
Мамино лицо было совсем другим. Не как у отца, Спящей красавицы, а как на картине Эдварда Мунка «Крик». Глаза и рот широко открыты, а пальцы в отчаянии впились в горло, как ледяные опоры, вонзившиеся в замерший водопад. Из уроков химии я знала, что, в отличие от отравления угарным газом, которое можно получить, прислонившись к выхлопной трубе, смерть от углекислого газа довольно болезненная. Но я не знала, что, если не случится чуда, мы с Чарли обречены выяснить, будет ли такая смерть мучительной и для нас.
– Нет-нет-нет, – взвыл Чарли и, подавив всхлип, опустился на колени. Именно от его слез, а не при виде мамы я тоже расплакалась – в это сюрреалистическое мгновение только его горе казалось мне реальным. Не знаю, сколько времени мы провели так, Чарли – на коленях, а я – уцепившись за дверной косяк для равновесия, но вдруг я почувствовала, как на нас давит вес земли сверху.
– Вставай, Чарли. – Я дернула его за шиворот. – Нужно выбираться отсюда.
Брат по-прежнему стоял на коленях, и я подняла его за подмышки и подтолкнула к лестнице, как таран.
– Давай, иди, – подбодрила я.
Я шла за ним и поэтому не видела, что он качает головой не от печали или потрясения.
– Надо выйти отсюда и вызвать полицию, – сказала я, притворяясь спокойной.
Может, в какой-то степени я и правда была спокойна, ведь знала, что горгулья, которая всю жизнь сидела у меня на плече и изрыгала потоки злости, наконец-то умолкла.
– Нет, нельзя, – запинаясь, произнес он. |