Но все эти подмены не проходят бесследно. Я чувствую, что рядом со мной незримо, скрываясь в тени, присутствует некто, какой-то критик, который все время заглядывает мне через плечо, постоянно отмечает допущенные огрехи и заставляет вновь сосредоточиться всякий раз, как я начинаю отходить от намеченной линии. Когда это происходит, во мне возникает смутное беспокойство, и оно не отпускает меня до тех пор, пока я не возвращаюсь и не переписываю те эпизоды, где я покривил душой, не исправляю пассажи, где были опущены какие-то детали или же приуменьшена значимость собственного участия в событиях.

Лишь когда я исправляю все эти несоответствия и неточности, появляется возможность двигаться дальше. При этом я чувствую себя так, будто раздеваюсь на публике, и прекрасно осознаю, что дальше будет еще хуже.

10

В юности я никогда не испытывал особого желания жениться. Брак представлялся мне некой искусственной конструкцией, в основе которой в худшем случае лежала религия, то есть лицемерие, а в лучшем — бюрократический прием, направленный на увеличение списания налогов, то есть тот же обман. Мои друзья-коллеги по «Скриптории» придерживались точно такого же мнения, и мы не стеснялись озвучивать свою непримиримую позицию и излагать непреложные аргументы в ее защиту при каждом удобном случае. То, что, несмотря на все это, сам я впоследствии женился, едва ли можно объяснить какими-нибудь рациональными причинами — просто я почувствовал, что не могу этого не сделать.

Все те месяцы, что прошли с моей первой встречи с Линой, запомнились мне как одна сплошная череда радостных откровений. Раз за разом она изумляла меня своим искрометным юмором или же тем, насколько точно совпадали наши с ней интересы. Когда мы с ней занимались любовью, ощущение нашей близости поражало меня такой остротой чувств, какую мне никогда и ни с кем до тех пор не доводилось испытывать. Я и не подозревал прежде, что отношения с женщиной могут приносить подобное счастье. С ней я мог говорить обо всем, что мы, как правило, и делали. Наши с ней взгляды на политику и иные проблемы обычно совпадали, а если порой и отличались, то споры вовсе не портили нам настроение. Мы с Линой были вместе практически постоянно, за исключением того времени, что тратили, соответственно, на работу и учебу.

Из четырех детей в своей семье Лина была самой младшей. У нее были две сестры и брат. Уже на самых первых порах нашего знакомства мне стало ясно, что отношения между членами семьи очень близкие. Не проходило и дня, чтобы Лина не общалась с кем-нибудь из сестер, и как минимум раз в неделю все собирались за обеденным столом в доме родителей на Амагере. По прошествии двух недель со дня нашей встречи меня также стали приглашать на эти семейные обеды. Принят я был в высшей степени радушно, и в общении со мной все родственники были неизменно любезны и предупредительны. Разумеется, они тяжело переживали смерть матери и, принимая в свои ряды нового члена, как будто отчасти компенсировали свою утрату. Глава семьи, Эрик, состоял на государственной службе — он был инженером-проектировщиком автомобильных мостов. Со временем профессия превратилась для него в своего рода хобби. В рабочем кабинете виллы Эрика на Амагере красовалось более двадцати моделей автомобильных мостов, о каждом из которых он с гордостью мог рассказывать часами.

Обе сестры Лины, так же как и она, занимались танцами, и, когда они собирались все вместе, я чувствовал себя немного неловко. Сходство между ними было так велико, что возникало ощущение, будто я нахожусь в компании не с одной, а с тремя Линами — с трехлетней разницей в возрасте. В общем-то, это было даже неплохо: я мог представить себе, как моя избранница будет выглядеть через несколько лет. Брат Лины пошел по стопам Эрика — он работал инженером в консалтинговой фирме в Люнгбю.